Наступление темноты.

Что теперь. И нет, это не вопрос, во-первых, у него нет сил на вопросы, во-вторых, кому их задавать? Он один. Отсчёт пошёл, девяносто секунд до поломки системы снабжения электричества, воды и кислорода всего бункера. А он совсем не торопится чинить его, нет, скорее, он бы попытался, хоть и познаний немного, но открытые раны, загнивающие от антисанитарных условий и не обработки, предотвращают все попытки спастись. Больно. И он поддался этой боли, прогнулся под ней и сидит, совсем один, дёргая ногой в адских судорогах, а рукой, что почти не сжималась из-за слабости, прикрывал рану на животе. Она бы была не такой серьёзной, если бы он не забил на неё: «Ай, ладно, раз медицинский модуль не работает, чуть позже бинтик найду», — так он сказал сам себе пару дней назад. Медицинский модуль по непонятным причинам совсем не работал как раньше, и парню стоило бы насторожиться уже тогда, но он тупой идиот, который отложил починку на потом. Может, если бы он тогда занялся этим в первый же день, всё было бы хорошо. По крайней мере, он, может быть, не бездействовал как сейчас, принимая свою участь как есть, без понимания, что в случае чего он сбежит или даст отпор смерти. Так было, есть и не будет. Не будет хорошего финала, он ведь один. Рукой, которая свободна, он пытается подползти к костюму, путь к которому расплывается на глазах и становится будто бы бесконечным и далëким. А гнойные раны так и зудят. Крайняя кожа, что покрылась коркой, почернела от грязи и, возможно, даже от частиц радиации, совсем не собирается срастаться, ведь, как и говорилось, не была обработана. Попытки безуспешны, и где-то в глубине души это его даже веселит. Вот вспомнил, кто он на самом деле, узнал о своих способностях, нашёл свой дом, а затем… сгинет в одиночестве. В сказках, которые он однажды читал в библиотеке Ордена, вроде так то место называлось, всегда было по-другому. Главный герой внезапно находил решение проблемы, спасался и жил долго и счастливо. Жил. Но у него такого финала, кажется, не будет. Он один. Беспомощный. Неужто без поддержки и банального общения он настолько изменился, стал настолько слабым, стал… безнадëжным? Мысли формируются не так хорошо, как было пару… секунд назад? Кислорода не хватает критически, и парень чувствует это. Чувствует, как лёгкие горят, будто бы зудят и жаждут больше воздуха, особенно с его частым, как у запыхавшихся собак, дыханием. Ещё и в горле пересохло. А воды тоже нет. В бункере становится темно, первым отключилась подача электричества, лишь какие-то экстренные лампы тускло горят красным, режут глаза и давят морально. Теперь спасительный путь к костюму, который он бы не прошёл, стал еле видным, ещё и в глазах темно. Лололошка поднимает голову наверх, смотря на потолок, который он тоже почти не видит. Повреждение снабжения водой совсем не повлияет на нынешнее положение, до жидкости, уже любой, он не доберётся. Самая главная проблема, которая теперь может на него повлиять, это конец воздуха. Конец всему. Конечно, он вряд ли доживëт… Кровотечение, что стало обильным из-за всей это ситуации, убьёт его быстрее. В голове плывут образы безликих и смазанных обликов людей, существ, мироходцев. Орден… То слово, которое он сказал, кажется, недавно довольно знакомое и даже ассоциируется с чем-то… (Чем?) Лица сливаются в однотонную массу, приглушённого красного цвета, как свет, окружающий его сейчас. Тишина и безмолвие, одиночество давят многотонной бетонной плитой, ломая его, тело и разум. Он видит перед собой множество строений, от великих башен до крепких домиков с загонами животных и фермами. Поселения, непонятная маленькая комнатушка, в которой стоит приторный запах алкоголя, кабинет, в котором играет режущий уши винил, да даже библиотеки… Где он только не был. И ему хотелось бы вновь очутиться там, окружённым теми, к кому он… привязан? Тех, кого он знает. Тех, кого любит. Тех, кого помнит. (Кого ты помнишь?) А может, он никогда и не был там? Может, это был кто-то другой?.. Он и вправду начинает сомневаться, особенно видя перед собой непонятные фигуры, до покалывания в районе сердца и боли в голове знакомые. Они что-то кричат, то ли ругают его, то ли пытаются помочь. И у каждого свой голос. У кого-то тихий, у кого-то громкий, у кого-то басистый и хриплый. (Какие их голоса?) Но всё это смешивается в однородную серую массу звуков, единственный путеводный голос, отличающийся ото всех, голос У.Т.К.Э.Р.а, который уже не так звонко кричит о том, что бункер сломан. Возможно, этот интеллектуал понял, что до Лололошки уже не докричаться. А может, у него просто не хватает энергии, что наиболее вероятно, особенно с учётом того, что электричество отключили. В любом случае, ему уже не спастись. (А нужно ли?) И эта цифровая утка явно последнее, что его интересует перед смертью. Он, скорее, пытается понять, чей это голос постоянно влезает в его мысли, ставя под сомнение. (Зачем пытаться понять?)       — Да заткнись ты! — что есть мочи орёт Лололошка, хлопнув по полу рукой. Это и вправду его выбешивает и… пугает. (Почему?) Почему это его пугает? Или почему этому дурацкому голосу стоит заткнуться? (Смерть не так страшна. Не волнуйся. Прими свою участь.) И Лололошка вздыхает, его трясёт, и глаза… предательски слезятся. Он не хочет умирать! Но с другой стороны, а почему бы и вправду не «принять свою участь»? Вздохнуть полной грудью, пока кислород не кончится, и ждать конца. Осталось всего тридцать секунд. Тридцать секунд — это… тридцать разных мыслей в течение всего этого времени, а может, даже больше. Возможно, если этот голос не ушёл, не ушёл ведь? То он обсудит эти вопросы с ним. (Вспомни, что ты пережил.) И вправду, раз воспоминания, пх, стали осязаемыми и буквально вылезают из головы, дробя её на мелкие куски, то почему бы и не вспомнить… всё как было? (Ты достоин отдыха, Лололошка.) А смерть — это отдых? (Да.) Нет. (Долгожданный отдых, мирный сон, Лололошка. Ты хочешь этого?) Да. (ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА. ДА.) В ушах зазвенело, а голова начала трескаться по швам от слишком громких выкриков в голове. Это больно. Больше похоже на смех. Это… нечто в голове издевается над ним? Он давно должен был понять, что этот голос недоброжелательно настроен. Но кто в такой ситуации будет сохранять спокойствие и трезвость ума? (Каждый, кроме тебя.)       — Умолкни! — вскрикивает на весь бункер Лололошка. Вдох и выдох, возможно, последние в его жизни, он пытается вспомнить образ женщины, которая почему-то тянет к нему руки, непонятно родные руки. Это его мать? Даже интересно, хотела ли она ему такого конца. Он не помнит, совсем не помнит… Одиночество — бомба замедленного действия, накапливает силы, а потом взрывается, разрывая на куски всё, что связано с тобой. От воспоминаний до личности. Полностью стирая всё это. Ему даже начинает казаться, что одиночество — сильнейшее оружие против человечества или другого рода существ. Сильнейшее оружие против всего живого. Насколько же тяжело тогда быть забытым? Лололошка ведь не такой? Его ведь ищут? Его ведь помнят?.. (А ты помнишь тех, кто помнит тебя?) Словно озарение. Эти слова трезвят его, он машет головой по сторонам, смотря на непонятые тени, каждая из них — отражение некогда близких ему людей. Почему эти слова его так задели? (Ты чувствуешь вину.) Он чувствует вину. Он не помнит тех, кто помнит его. Те знакомые силуэты в тенях ждали его, помнили. А голоса фигур, разговоры о нём, о том, насколько скоро он вернётся. Вернётся ли? Теперь, когда наступил конец времени, это лишь эхо их голосов, воспоминания, которые теплились в его голове и сердце, постепенно искажаясь и превращаясь в невнятное бормотание, сводящее с ума… И он пытается ухватиться за ускользающие голоса, услышать их советы, понять, что ему делать дальше, но они, словно песок сквозь пальцы, утекали в бездну грядущего безумия и смерти. (Думаешь, они простят тебя?) Лололошка хлопает по стенам, тяжело дышит, тратя последние частицы кислорода, пытаясь ухватить тени в поисках знакомых рук, с помощью которых он мог бы встать, схватившись за крепкие плечи дойти до костюма и спастись, но они лишь развиваются, становясь прозрачнее и стремясь вновь оставить его одного. (Помоги себе сам, Лололошка.) Даже Смотрящий явился, видимо, посмотреть на страдания и последние отголоски разума мироходца. Стоит в углу и наблюдает, как Лололошка отчаянно карабкается, хватается за всё подряд, пытаясь ползти в сторону костюма.       — Количество кислорода критическое. Кислород на критическом уровне. Кислород на критическом уровне. Это У.Т.К.Э.Р. вновь подаёт голос. Пятнадцать секунд до конца. (Или начала?) Нет, смерть — это конец пути. Он тот, кем должен был стать, он это Лололошка, он… должен жить. (Должен бороться.) Он не собирается принимать неизбеж-…       — Уровень кислорода на нуле. (Поздно, Лололошка.) И в его безопасный уголок начинает прорываться радиация. Это ведь она, да? И теперь он по-настоящему понимает, что одуматься надо было раньше. Лололошка пытается собрать последние силы, которые и так на исходе, и волочится по полу, таща за собой ноги, ползти к костюму, до тех пор пока руки не сотрутся в кровь, а раны, уже существующие, не разорвут его напополам от боли. Лишь бы как можно быстрее. Теперь ощущения от бункера не такие приятные, он больше не кажется спасительным уголком, а клеткой, стены которой сжимаются с каждой секундой, клеткой, в которой всё пытается стереть его с лица этой чертовой грешной земли. Каждый вздох даётся с трудом, болью в лёгких, а путь сжимается до точки. Тени теперь кажутся не тем, что только что дало ему мотивацию, а призрачными миражами таких же сдохших в мучениях бедолаг. Где же та самая сила, которая рождается в момент отчаяния? Где же награда за это испытание, которое может сломить, а может, и выковать характер? (А ты уверен, что прошёл это испытание? Оно только началось.) То, что он не сделал за шестьдесят секунд, он сделал за тридцать, начал хотя бы двигаться, а не сидеть на месте, ожидая конца. Только вот почему эти тридцать секунд прошли как одна? И вот остаётся победный рывок, но одно большое выраженное ярко-красным цветом «но», нога застряла в непонятных проводах, он не чувствует, совсем не чувствует боли от этого, лишь лёгкое жжение от того, что они очень горячие. Он не видит, где именно он зацепился, слишком темно, и глаза… Он ревёт как последняя сука, лживая сука, которая надеялась, что сможет сделать то, что не смогла сделать за большее количество времени. Он пинается ногой, пытается выбраться, кислорода не хватает вовсе, вздохи, которые он совершал буквально пару секунд назад, теперь невозможны. Даже дышать стало больно. А Смотрящий наблюдает, никаких эмоций, лишь пристальный взгляд, леденящий и пытающийся вернуть ему ту трезвость ума, которую он вновь начинает терять. Его вновь трясёт, лицо и краснеет, и синеет одновременно, руки, тянутся к костюму, чтобы схватиться и вытянуть, раз он не может доползти. А Смотрящий уже знает исход. Томно идёт к нему, под его… плащом на полу появляется лёгкий морозец, дым покрывает его полностью, Лололошке даже кажется, что этот самый дым, а может, это пар, окутывает и его. Окутывает и уносит в царство мёртвых. Нет. (Да.) Лололошка тянет руку вперёд, на грани своих возможностей вытягиваясь, спина, руки, локти, да даже ноги, из-за которых он встрял в это тупиковое положение, растягиваются так, как не растягивались никогда и ни в каких обстоятельствах, ни в каких боях, лишь бы дотянуться до сранного, ярко оранжевого скафандра. А Смотрящий всё ближе. (Ближе.) Пока его руки тянутся за костюмом, руки, чёрные материи, окутываемые туманом, тянутся к нему. Холодно. Лололошка косится на него, пытается как можно быстрее ухватиться за своё спасение, но время нещадно, оно не замедляется как в фильмах. Они не в сказке, Лололошка не ухватывается за костюм, победно смеясь, не будет такого. Он один. (Ты один.) Я один. И вот руки Времени, будто руки самой Смерти, леденяще касаются его тела. Через некогда белую кофту он чувствует этот морозец, проходящий по коже. Он не успокаивает его, никак нет. Холод пробирает до костей, парализуя всё тело от страха. Бункер, который подвёл его в столь неподходящий момент, — безмолвный свидетель конца. Его конца. Теперь не было сил кричать, не было сил молиться, молить дать ещё немного времени. Он закрыл глаза, вспоминая и осознавая всё, что всплыло со дна его сознания. Последний болезненный вздох. Тишина. Холодно.