40. Мимо. Ранен. Убит.

Joy division —

Love Will Tear Us Apart

***

В чулане под лестницей спёртый воздух, сплошь полный пыли. Темно настолько, что хоть глаз выколи, но это неважно. Уж лучше не видеть ничего вокруг себя, чем продолжать слушать полные ярости крики, звучащие наперебой с проклятиями. Хрупкие детские плечи подрагивают от непрекращающихся рыданий, а откуда-то издалека вновь доносится пронзительный девичий вой. Наверное, именно так ревут раненые звери из сказок Барда Бидля. Холодно и жутко, пахнет сырой землёй и плесенью, а в углу что-то тихо скребёт когтями по размокшим доскам. Мальчишка утыкается носом в разбитые коленки — так нёсся по коридору, прочь от звуков чужих страданий, что упал прямо на мрамор пола старинного особняка. Больно и обидно, страшно и одиноко. Что же случилось с его любимой кузиной? С противным скрипом отворяется дверь. Дорожка света освещает дрожащую детскую фигуру; кто-то делает несколько шагов и садится рядом, притягивая мальчика в крепкие, насколько возможно, объятия. — Всё хорошо. Я рядом. — Что с ней, Сири? Она умирает?! — навзрыд хнычет он. — Всё хорошо, Рег, — Сириус прижимает брата плотнее к груди, проводя ладонью по его кудрявым волосам, — Белла заболела, но дядя Сигнус её вылечит. — Пустите! Помогите! — срывающимся голосом орёт Беллатриса двумя этажами выше; что-то с грохотом взрывается, разлетаясь на осколки. Сегодня четырнадцатый День рождения старшей из сестёр Блэк. Соберётся множество важных гостей, жаждущих наконец узнать, кто же станет женихом юной мадмуазель. Исходя из происходящего, вероятно, что-то внутри этой самой мадмуазель решило выдвинуть протест, — Убейте! Позади вновь раздаётся скрип, заставляя Сириуса и Регулуса синхронно обернуться. Лишь завидев, кто стоит на пороге, оба мальчишки вскакивают на ноги, силясь скрыть одолевающие слёзы. Тревога острым лезвием разрезает пространство. — Какое жалкое зрелище, — змея из белого золота, обвивающая шею мамы, недобро посвёркивает в их сторону глазами-изумрудами, — Бегом пошли и лица умыли, — презрительно фыркает Вальбурга, морща вздёрнутый нос, — Чтобы я больше этих соплей не видела, позорища. Сириус и Регулус спешат на выход из чулана, каждый отхватывая по оплеухе, стоит лишь поравняться с матушкой. Рег жалобно всхлипывает, а когда из комнаты Беллатрисы доносится очередной, полный ярости крики, мальчик зажимает уши и тоже начинает кричать. Костяной веер мадам Блэк метит аккурат между его лопаток, надеясь пристринуть младшего наследника, позабывшего о воспитании, но удар на себя принимает другой. Сириус не издаёт и писка: ударила она не ахти как сильно, но весьма ощутимо. Сириус гораздо более терпелив к боли, нежели Реджи. — Наказание должен получать тот, кто его заслуживает, — вытягивает губы в тонкую линию Вальбурга, — Отойди, Сириус. — Нет, — воинственно отвечает тот и разворачивается, закрывая брата. — Уйди, иначе я позову отца и он выпорет вас обоих, — матушка стремительно начинает терять терпение, — Орион! — Бу́рга, по́лно тебе. Чего раскричалась? И так голова пухнет, — слышится звонкий женский голос, звучащий, как переливание колокольчиков. Взгляд Сириуса мигом вспыхивает озорными огоньками. В дверном проёме, ведущем в очередную бальную залу, высится статная женщина, с прямыми волосами цвета тёмного шоколада, доходящими до талии — никаких сложных причёсок. Фигура её обтянута чёрным бархатом платья, а вырез-лодочка такой глубокий, что едва ли допускается нормами приличия. — Тётя? — вмиг приосанивается Вальбурга, — Не ожидала встретить тебя сегодня. — Разве я могла пропустить столь важный для семьи день, дорогая? — широко улыбается та, — Мои маленькие скорпиончики, чего застыли? Не хотите поздороваться? — Бабушка Кассиопея! — визжит Сириус и, позабыв обо всём на свете, бросается ей навстречу, обхватывая за талию; у Вальбурги дергается глаз; Регулус несмело семенит где-то за старшим братом. — Чтоб язык твой дрянной отсох, — с напускным раздражением фыркает Кассиопея, поглаживая мальчишку по кудрявым волосам, — Какая я тебе бабушка, скажи на милость? — Простите, тётушка, — лепечет Сириус, не находя себя от счастья, — Я так скучал! Вы приедете на мой День рождения? Мне скоро восемь, вы помните? Да? — Обязательно, мой скорпиончик, — хищно щурится Кассиопея в сторону Вальбурги, жестом призывая Реджи подойти поближе и получить свою порцию ласки, — Если меня пригласят. — Я тебя приглашаю, — внезапно осмелев, уверенно заявляет Сириус. — Придержи фестралов. Сначала надо обсудить это с отцом, — кого-кого, а только этой распутницы Вальбурге не хватало в своём доме. Пусть уж лучше дражайшая тётушка остаётся в Блэкпуле, на пару с бедовым Альфардом. Ведут себя оба неподобающе, однако, такой лакомый кусочек отхватили. В Блэкпуле замечательный морской климат и свежий воздух, которые так к месту были бы для слабенького здоровья Регулуса. Но, отчего-то, прародители решили, что дом на площади Гриммо 12, в центре душного Лондона, больше подходит для родового гнезда и проживания главы рода, нежели огромное поместье на берегу моря. Видите ли, слишком дешевая там земля, недостаточно престижно. Вздор! Чего ж тогда фамильный склеп там испокон веков? — Кассиопея, как же рад видеть! — взмахивает руками новоприбывший. — Ah, mon cher, — тихо качает головой женщина, а Сигнус подмигивает ей в ответ и, незаметно стерев остатки крови с ладоней, за несколько шагов преодолевает разделяющее их расстояние. Сириус и Регулус весело уносятся прочь, мечтая поскорее распечатать маленькие коробочки с подарками от любимой тётушки. Они ураганом взлетают по лестнице, позабыв о том, что ещё минут пять назад получали нагоняй от матушки за слёзы. Почём зря. На пролёте между вторым и третьим этажом, мальчишки с размаху влетают во что-то невидимое, но невероятно твёрдое, и валятся назад, больно ударяясь о мрамор. На вершине лестницы стоит она: белая, точно сама смерть, с лихорадочно горящими щеками и чёрными, как смоль, волосами. Угольные глаза Беллатрисы сверкают недобрым огнём, а губы, подведённые алой помадой, изгибаются в садистской улыбке. « — Не борись со тьмой, научись контролировать её, подружись с ней, моя дорогая Бель», — наказывал отец. Чем больше Белла прислушивалась к его вкрадчивому голосу, чем дольше позволяла алым нитям крови переплетаться в воздухе, тем легче становилось на душе — чёрной-чёрной, как и их фамилия. — Поиграем, кузены?

***

По прибытии дядюшки Сигнуса, пару следующих дней дом на площади Гриммо превратился в самый настоящий особняк из фильмов ужасов. Как минимум, именно так считал Альфард. Его младшая сестра вопила не по-человечески истошно, потусторонне, что кровь стыла в жилах. По ночам Ал накладывал на собственную комнату заглушающее и накрывал голову подушками, но даже через толщу преград до его ушей долетали бесконечные: «Дориан…», «помогите…», «приди…». Или же, всё это галлюцинации на почве чувства вины? Одному Мерлину известно. Благодаря письму от Розмерты, Блэк вспомнил детали их с Демоном разговора тем злосчастным вечером, а потом узнал и о том, что лучший друг решил натворить после. Алу хотелось расшибиться об стенку, самому отыскать чёртов Маховик и обернуть время, как и свои слова, вспять, лишь бы предотвратить неизбежное. Чисто технически, ничего не успело произойти, да и додумался Грей до такого, жёстко перебрав с алкоголем и, кто бы мог подумать, травкой. Последнее вообще можно приписать к отягчающим обстоятельствам, смело апеллируя этими фактами в разговоре с Эдильфридой. Вот только, будут ли её волновать какие-то там детали? Она не из тех, кто дослушивает до конца — мстит без суда и следствия. Но все эти размышления — пустое, ведь ни одной живой душе доподлинно неизвестно, что в итоге станется с бедной девочкой, пережившей агонию безумия. И только дядя Сигнус, покидающий её покои под покровом ночи, заговорщически улыбается, неизменно шепча: «Дар Магии. Квинтэссенция». В такие моменты его хитрые глазёнки поблёскивают недобрым огнём, а по вспоротым запястьям вниз стекают ручейки, оставляя на паркете алые следы-дорожки. Остервенело, Сириус по десять раз на дню рвался вмешаться в методы исцеления единственной дочери, однако, родители с портрета настойчиво твердили, что внимательно следят за действиями своего брата и, ни в коей мере, не позволят тому навредить внучке, последней законной наследнице рода. Вякать там что-то про Альфарда — старшего сына и прямого наследника фамилии, Сириус временно прекратил. Сейчас только разберутся со здоровьем Касси, а потом он всей этой престарелой пиздабратии напомнит, где истинное место им и их мнению. К концу первой недели апреля крики, привычные каждому из жителей особняка, внезапно прекратились. Глухая тишина стояла всю ночь и даже под утро понедельника. Тогда же и было решено отправить Альфарда обратно в школу. Поначалу тот упирался, заявляя, что пока сестра окончательно не придёт в себя — он никуда не поедет; но потом, поразмыслив, согласился таки отбыть в Хогвартс. Пришла пора перестать трусливо прятаться дома и посмотреть в глаза лучшему друг, который, благодаря ереси пьяного Блэка, наделал ошибок.

***

В помещении накурено — воздух спёртый; темно — хоть глаз выколи. От смятых простыней пасёт плесенью, спиртом и затхлым потом, а от зажатой в ладони ткани веет ароматом сандала. Последняя неделя, прожитая в полном отвращении к себе, официально заслужила название самой отвратительной в жизни. Благо, хоть выходные удалось провести замечательно — в пьяном угаре, плутая среди обрывков воспоминаний, которые так старательно пытался согнать в глубины сознания. Не вышло. Из проигрывателя звучит меланхоличный голос Иэна. Её, чёрт возьми, любимого Иэна Кёртиса. You cry out in your sleep Где-то там, в одном из старинных особняков Лондона, девичий крик отчаяния переходит в вой, а слёзы градом текут на пергамент. All my failings exposed Грей подносит её футболку к носу, поглубже втягивая дурманящий аромат, и притягивает колени к груди. Утро. Понедельник. Альфард отбыл в школу полтора часа назад. Ровно тогда же Асмодей находился на подлёте к Лондону, сжимая в клюве послание, начирканное Дорианом в полном бреду. Асмодей бы и рад ослушаться, но он — дрянная птица. Так ведь выразился хозяин? Ради Мерлина! Значит, ничьи глупые порывы «дрянная птица» предотвращать не обязана. And there's a taste in my mouth Цепи на запястьях Эдильфриды вспыхивают чёрным огнём и раскаленным железом стекают на подушки, нисколько не раня её кожи. Задремавший целитель подрывается на месте и взмахивает волшебной палочкой, в надежде унять разбушевавшуюся пациентку, которая, казалось бы, только-только начала приходить в норму. Провал. Во рту Стивена, того самого целителя, оседает привкус лекарств и горьких сигарет — он плотно прижат к стулу девичьим телом. As desperation takes hold. Язык пациентки залез ему по самые гланды, а поцелуй больше похож на нападение дикого зверя, — так и есть. Её кривые нестриженые ногти, с запёкшейся под ними кровью и грязью, раздирают щетинистую щёку невиновного до мяса. Он плачет от боли, пытается скинуть с себя обезумевшую Эффи, но безрезультатно. Асмодей кружит под потолком, громко гаркая, а от разворачивающейся внизу картины, его слабое птичье сердечко сжимается — зря, ох и зря он пошёл на поводу у обиды. В его-то лета такие ошибки! — Какого хуя?! — вопит Сириус, застыв на пороге, как вкопанный. Следом на крики мольбы о пощаде прибегает Андрэа — уже без трости. Хотя, сейчас бы и не отказалась на что-нибудь опереться. Why is it something so good Резинка на запястье Дориана пахнет её волосами, а футболка Nirvana теперь обвита вокруг шеи — его личная петля, из которой не хочется вылезать. Это всё извращенная сублимация, но как же хорошо внутри этого кокона. До отчаяния хорошо. Пусть так и остаётся навечно, а травка с абсентом подсобят. Just can't function no more? Сигнус с прищуром рассматривает растёкшийся по подушкам, теперь уже затвердевший, металл цепей, следом переводя взгляд на запястья подопытной — никаких следов. Кассиопея — идеальный материал, полностью подготовленный — лепи то, что душе угодно. Вальбурга безошибочно понимает всё по мимике младшего брата и, собравшись с силами, зачитывает самую ужасную из подвластных ей порчу. Лицо Сигнуса покрывается кровавыми нарывами, а из глаз вытекает гной. Он хватается за сердце и, издав глухой вздох, падает навзничь. Пора отдохнуть. But love, love will tear us apart again. Сириус силком пытается стянуть дочь со Стивена; дочь, к тому времени, уже успела наполовину стянуть со Стивена рубашку. Возникший из воздуха Кикимер: несчастный, безликий, тощий, — прилагает остатки сил и щёлкает пальцами. Целитель запрокидывает голову назад и расслабляется на стуле, а молодая хозяйка падает в объятия отца, обмякая на его руках. Андрэа трясущимися пальцами пытается разобрать текст пергамента, написанный то на английском, то на французском, то на латыни, то чёрт его ещё знает на чём. Love, love will tear us apart again. Понимая, что дело пахнет керосином, Асмодей стремглав уносится в приоткрытую форточку. Ловко увернувшись от тяжёлых челюстей Тени, который едва не поймал его за хвост, ворон принимает единственное верное решение — переждать бурю в Грей-Кастл, иначе стать ему рагу. Love, love will tear us apart again. Перебрав дюжину паролей, Северус наконец облегчённо выдыхает, угадав нужный — «controlled experiment». Снейп закатывает глаза, силком перебарывая желание развернуться и уйти: его это не касается, вот вообще ни капли. Дориан совершеннолетний, волен делать всё, что душе угодно. Но это прокля́тое чувство долга… Ещё в пятницу вечером Северус заметил, что староста школы, мистер Грей, под конец вечернего обхода был пьян. Великодушно, декан закрыл на это глаза. Однако, когда лучший ученик десятилетия взял, да и не явился на уроки в понедельник, терпение профессора лопнуло. Из-за какой-то девахи, мальчишка собрался загубить собственное будущее? Ну уж нет, больше такого не произойдёт. От стоящего в комнате амбре жжёт ноздри, а лишь завидев кокон из одеяла, когда-то представляющего собой подопечного Северуса Снейпа, последний впервые в жизни отчётливо осознает, что самостоятельно здесь не справится. И вовсе не по причине того, что нет желания вправлять мозги влюблённому идиоту, а потому что не понимает, как конкретно это сделать. Все серьёзные разговоры, растянувшиеся на три недели, канули в Лету. Так ещё и лучший дружок-нарушитель вернулся в школу — этого только не хватало. Альфард воплощение всего, что так сильно ненавидит Северус: хамство, разбой, беспринципность; ровно как и его дрянной папаша. «Салазар, неужели было так тяжело послушать меня хотя бы раз в жизни?»

***

Солнечные зайчики скачут по постели, путаясь в растрепанных кудрявых волосах. Её тонкие запястья, с яркими синюшными венами, более не сковывают кандалы. Наконец-то. «… я не знаю, как ещё тебя развеселить. Надеюсь, Уголёк хоть как-то поднимает твоё настроение. Я правда очень старался. Ты читаешь письма или сжигаешь? Ты как вообще? От тебя ничего не слышно месяц… мы всё уже отчаялись. Посмотри какие грустные… » На первом колдо изображены Элисон и Эван, развалившиеся на полу заброшенного туалета. Голова Уолдорф покоится на коленях Розье, а в пальцах у каждого по сигарете. Оба мрачнее тучи, а над их головами красной помадой выведено «Возвращайся, Эф». Вторая колдография: Джордж и Эс скачут по кровати, кривляясь на фоне плакатов, развешанных на спинке кровати Эффи. Элис кровожадно улыбается и чиркает ножницами прямо возле лица Курта Кобейна. Надпись на задней стороне гласит: «Он умрёт, если ты не вернёшься завтра». Письмо датировано двумя днями ранее. Третий снимок: перед самой смешной на свете пепельницей, в форме маленького дракончика, лежит пустая пачка тонких ментоловых, тюбик красной поломанной помады, разбитые серые тени для век и кровавый леденец, явно влажный от чьей-то слюны; пустая бутылка вина завершает композицию. «Если ты не вернёшься, твоя футболка с Bowie станет следующей!!!!! P.S. — это последнее предупреждение, принцесса. P. P. S. — Эф, мы серьёзно! Пожалуйста, возвращайся, мы скучаем. P. P. S. — я покажу тебе всё потайные коридоры замка, только скажи. Главное приезжай… прошу тебя. Обнимай котёнка крепче, и он начнёт мурчать, если ты его достаточно согреешь, льдинка. Проверь!» Эдильфрида откладывает послания в сторону, с головой залезая под одеяло. Зубастый динозаврик, больше похожий на детёныша бегемота, и крохотный чёрный котёнок плотно прижаты к груди. Если последнего прислал Джордж, то первое чудо-юдо подарил Ал. Эффи смутно помнит тот момент. Перед глазами лишь расплывчатый силуэт старшего брата и что-то сверкающее в его руках. Она решила, что Альфард пришёл заколоть её и, находясь в редком приступе сознания, была готова смиренно принять заслуженное наказание. Не пришлось. Очевидно опасливо, Ал тихо опустился на край кровати и сунул ей что-то под мышку. Что-то мягкое на ощупь, пахнущее свежестью кондиционера для белья и, немножко, мужским одеколоном. « — Мне папа его подарил, когда из Азкабана вышел. Он меня охранял во сне, а теперь тебя будет, мелочь. Ты такая дура, Эф. Я в школу уезжаю через час, поговорю с Демоном и всё разрулю». Тогда, сквозь толщу дрëмы, Эдильфрида улыбнулась и притянула игрушку ближе. Это случилось за несколько часов до прибытия письма от Грея. Письма, которое всё разрушило. Будь этот целитель посговорчивей, она бы с большой радостью завершила начатое — изменила предателю по полной программе, чтобы сжечь все мосты одним точечным выстрелом, уничтожить его морально. Ей было так мерзко касаться этого Клифорда. Или Стивена. Или черт его знает, как звали! У парниши слабые фаланги пальцев — это Блэк помнит отчётливо. — Такие хрустящие, мммм… — сладко облизывается зубастая Алиса, но с дымом сигареты улетучивается в вытяжку. «Я собирался изменить тебе. Je voulais te faire du mal. Sed non potui. अहं भवन्तं द्वेष्टि।. Прошу, вернись. त्वया म भग्नम्।. Ты сука, Блэк. क्षमस्व म कृपया ।. Unus. Q. T.». Эдильфрида знает, что часть записки написана на Санскрите — а как же ещё, с таким-то позером. Другое дело, что этот блядский Санскрит она знать не знает, и учить уж точно не собирается. И что это за хаотичный набор латыни в конце? Unus — один. А «Q.»? «T.»? — Q…Конченый Т… труп… Конченая тварь! — визжит Эффи в подушку, ударяя кулаками по матрасу, — Не смог он, блять! Не смог! Тряпка! Ничтожество! Она собирается швырнуть в стену первым, что попадается под руку, но им оказывается чёрный котёнок — подарок Джорджа. Ну уж нет, Уголёк совершенно точно ни в чем не виноват. Эффи шмыгает носом и чмокает его в черную макушку, следом одаривая поцелуем и плюшевого динозавра — её храбрые ночные рыцари. — Птенчик… — ласково звучит откуда-то издалека. Слëзы молча, без надрыва, стекают по девичьим щекам. Неужели соль в глазах до сих пор не закончилась? Сколько её ещё там? — Кассиопея, мой драгоценный огонёк, — от голоса дедушки сердце щемит нежностью. Всё внутри щемит от жалости к себе, — Пора вставать. Вдох-выдох, третий, четвёртый, пятый и шестой, до неровных всхлипов. «Я сильная. Сильная. Я больше никогда, никогда никому…» — повторяет про себя и качается взад-вперёд, ощущая, как неспешно выравнивается дыхание, а эмоции с пинка летят на задворки сознания. «Никто не может разбить мне сердце, потому что у меня его нет. Я никого не люблю. Люблю только себя, себя, себя…» — Кассиопея Блэк! — точно сторожевой пёс рявкает Вальбурга, теряя терпение. — Да встаю я! — рыкает в ответ Эффи, нехотя вылезая из кокона одеяла. Лучше бы в нём навсегда и осталась, как замершая куколка шелкопряда. — Не смей повышать на меня голос! — в возмущении сжимает кулаки мадам Блэк, но закончить не успевает. — Уже посмела, — ядовито перебивает Эдильфрида и, взмахнув палочкой, захлопывает крышку шкатулки. Её только три дня назад от кровати отвязали, а уже продыху не дают со своими нормами приличия, — Достали! — она падает спиной обратно на простыни и прикрывает глаза. Теперь вся семья знает о том, что она убийца. Психопатка. Больная садистка. Вся семья отнеслась к этому с таким неадекватным смирением, что аж жуть берёт. Её должны были выдать Министерству, отправить в Азкабан или психушку, но вместо этого сделали всё, чтобы сохранить секрет, стали соучастниками — в голове никак не укладывается. А этот взгляд отца, когда Эффи впервые по-настоящему пришла в сознание: полный боли и тревоги. « — В следующий раз, прежде чем сделать глупость, обратись за помощью к семье, солнышко», — без тени злобы произнёс Сириус, тупо пялясь на серп-полумесяц, сверкающий за окном. Эдильфрида, точно маленький ребёнок, притворилась спящей, лишь бы ничего не отвечать. Да и что тут ответишь: «В следующий раз обязательно, папуль. Кстати, Яксли на очереди, подсобишь? Авада или кинжал?». Нет, больше никакой мести. Хотя бы в ближайшее время, иначе она до конца учебного года тупо не доживёт. К тому же, необходимо срочно разобраться, какого дьявола таки случилось в лесу: кто и зачем ей помог, куда исчезла Фрея, в порядке ли она? Со двора раздаётся громкое ржание и лязганье копыт о землю — кто-то пришёл покормить Тень. Если верить смазанным воспоминаниям и галлюцинациям, плотно переплетённым с реальность, её любимец вернулся на Гриммо день в день с любимой хозяйкой. Кажется, фестрал принимал участие в одном из ритуалов, проводимых над обезумевшей Эдильфридой, но она не ручается. Она вообще ни за что не ручается. Первое время Эффи вовсе была уверена, что дядя Сигнус — призрак. Конечно, она слышала его имя и раньше, вот только, отчего-то с детства была уверена, что брат бабушки и дедушки давно сыграл в ящик. Да и папа о нём ни разу не упоминал, что премного странно, раз старик так просто согласился помочь. Или не просто? Вот это тоже надо как-нибудь выпытать. — Обязательно, сука, займусь. Когда из комнаты выйду, — в этом и заключается главная загвоздка — Эдильфриде страшно. Она боится посмотреть в глаза родителям после всего, что натворила. Однако же, возможности прятаться и притворяться спящей больше нет. Сегодня ей предстоит покинуть свою крепость и вновь увидеть белый свет. Правда, начать придётся с кладбища. А разве могло всё закончиться как-то иначе? Не в её страшной сказке. Усилием воли, Эффи таки поднимается с постели, не забывая бережно спрятать под одеяло плюшевого котёнка и динозавра: раз они всю ночь охраняли её сон, то теперь пусть отдохнут сами. Она кидает мрачный взгляд на траурное платье, болтающееся на дверце шкафа, и выхватывает сигарету из пачки — тянет философствовать. Большое спасибо ублюдку Грею и его проклятому письму за то, что окончательно вернул её к реальности. На следующий день, после провальной попытки переспать с целителем, первой мыслью было отправиться искать Грей-Кастл, чтобы сжечь чëртово поместье дотла. Но потом пришло холодное осознание — всё к лучшему. Эдильфрида Кассиопея Блэк попросту не создана для каких бы то ни было отношений. Удел таких, как она — оглядываться назад и мстить тем, кто украл её детство. Замечательно, больше ничего не будет отвлекать. Эксперимент официально окончен и признан провальным. Вот только, почему никто не предупредил, что от праздного эксперимента может сделаться настолько больно, до жжения в лёгких и дрожащих пальцев?

***

С кухни раздаётся свист чайника и чертыхания домового эльфа. Кикимер то и дело боязливо озирается по сторонам, припрятав под юбкой накидки острый нож. Более принимать издевательства со стороны этого психопата домовик не намерен — молодая госпожа утверждает, что он, Кик, достоин уважения и равного отношения. Вывернутые коленные чашечки в подобную концепцию не вписываются. В столовой душно и накурено, настолько, что хочется расстегнуть верхние пуговицы рубашки, но никто не позволяет себе таких вольностей. Трапезы в кругу Блэков, в последнее время, вообще не подразумевают под собой какие-либо вольности. Андрэа, чья талия затянута в тугой корсет до хруста, ласково поглаживает Леди по мордочке, перебирая белёсую собачью шерсть между пальцев. Спина Сириуса, что стало привычно за последний месяц, натянута,как тетива. Блэк мрачно попивает кофе с особым ингредиентом в составе, нетерпеливо ожидая, когда же дочь, наконец, соизволит спуститься к завтраку. Из всех собравшихся, только дядя Сигнус ощущает себя максимально расслабленно: вальяжно курит сигару и потягивает огневиски из стакана, хитро щуря глаза. На губах его играет довольная улыбка, в душе — восторженный трепет. Мысль о том, что его внучатая племянница смешала в себе кровь Блэков и, Салазар услышь, Мраксов, из головы идти отказывается. Девочка родилась под счастливой звездой, коль удостоилась впитать в себя самую чистую в мире кровь; кровь тех, кто был избран самой судьбой. Это прецедент! Знамение! Надежда! Эдильфрида — квинтэссенция всего, во что верили их предки. Она поведёт за собой целый мир, возглавит… — Быть может, лучше выпить кофе, мистер Блэк? — Сириуса корёжит, когда его Шпилька обращается так к кому-то другому, а не лишь к нему. Предпочтительно в постели. — Ах, Андрэа, дорогая.Ты по-прежнему прелестнее лепестков девственной розы в цветущем саду, — обольстительно улыбается Сигнус, стреляя в Розье взглядом, — А я ведь помню тебя совсем девчушкой. — Неужто вы так часто встречались в прошлом, дядя? — мрачно интересуется Сириус, с грохотом опуская чашку на блюдце. Боязливо озираясь, Кикимер выносит из кухни огромное блюдо с миндальными круассанами, после торопясь убраться восвояси. От одного взгляда на брата покойной госпожи Вальбурги, кровь стынет в жилах. — Важна не частота, а впечатления, дорогой племянник, — хитро хмыкает Сигнус, допивая виски, — До сих пор будто наяву вижу, как ты была прекрасна в свадебном платье. Признаться, в тот момент я жутко желал оказаться на месте твоего избранника. — Выражения подбирай! — Сириус, — предупреждающе шикает на него Андрэа, успокаивающе опуская ладонь на мужское плечо, — Благодарю, мистер Блэк. Вы невероятно любезны, — лживо улыбается в ответ она, мысленно прикидывая, успеет ли мерзкий старик отбить проклятье. К сожалению, тягаться с ним в тёмных искусствах не под силу даже такой сведущей леди, как Розье. «И этого крокодила мы подпустили к нашей единственной дочери?! Мир сошёл с ума! Мы сошли с ума!» — Разве я сказал что-то плохое? Просто восхитился красотой и былой юностью, — на последней фразе у Андрэи дёргается глаз. Былой юностью? «Я ему сердце выжгу». Конечно, ничего она ему не выжжет. Какой бы строптивой не являлась Розье, дерзить старшим не позволяет социальный статус и воспитание. Хотя… так ли уж её теперь беспокоят подобные мелочи? — Кикимер, неси ещё виски! — во весь голос командует Сигнус, промакивая рот накрахмаленной салфеткой. Факт того, что бутылка стоит прямо под носом — только руку протяни, дядюшка настойчиво игнорирует. — Будь так любезен, не указывай в моём доме, — заходит с козырей Сириус. Напомнить дяде об иерархии — вот оно, истинное удовольствие. На этом козыри заканчиваются. — Кикимер! — не унимается Сигнус, начиная злиться ни на шутку, — Бегом, я сказал! — дядюшке на комментарии всяких недорослей, у которых молоко на губах не обсохло, по боку. — Не кричи на него, — холодно раздаётся за спиной. Никто не заметил, как она прокралась в столовую. Эдильфрида в мини-юбке, с ног до головы увешанная цепями и крестами, стоит на пороге. Пустота её серых глаз аккуратно подведена чёрным карандашом, а искусанные губы ярко выделяет кроваво-красная помада. Рукава чёрной кружевной блузки ручьём струятся по запястьям, ловко скрывая синюшные вены и порезы — дядюшка Сигнус был не слишком уж осторожен, проводя свои ритуалы. Она обязательно зачарует и скроет новые шрамы, вот только сил наберётся, — тогда обязательно. — Кассиопея, надежда моя! — восклицает Сигнус, восторженно хлопая в ладоши. — Перестань льстить, дядя, — безэмоционально произносит она, — И заруби себе на носу: никто не имеет права указывать моим близким. — Едва прозрела, а уже хамишь? — морщится Сигнус, стискивая челюсти. Какая-то малявка смеет с ним пререкаться? Пока валялась в отключке, была сговорчивее. — Верно подметил, — щурится Эффи и, пошатнувшись, мешком падает на стул. — Что у тебя в кружке, Эдильфрида Кассиопея? — строго спрашивает отец, вместо «доброго утра». — Виски, — без обиняков отзывается она, делая очередной глоток. — Сейчас восемь утра. Эффи надменно хмыкает и, наклонившись вперёд, хватает из тарелки горсть хлопьев, без замедлений бросая в кружку с горячительным напитком. — Так лучше? — Очередной протест? — недовольно хмурится Андрэа, прожигая дочь взглядом, — Против чего на этот раз? — Против системы, естественно, — салютует ей кружкой Эдильфрида, — Я теперь планирую завтракать алкоголем, а ужинать кофе. — Я планирую тебя выпороть, что насчёт такой перспективы? — без заигрываний вмешивается Сириус, доставая волшебную палочку из кармана брюк. — Валяй, хуже уже не станет, — и вот гробовое молчание на добрых пару секунд. Родители просто не понимают, как себя теперь вести. С одной стороны, действительно хочется ремнём отхлестать по самое ни балуй, и прочитать долгую лекцию. С другой же, во всём что произошло, оба ощущают свою незыблемую вину. — Почему ты не надела платье, которое я для тебя выбрала? Мы идём на похороны, а не в бордель, — пытается перевести тему Андрэа, но очень уж неудачно. — Бëрку всегда нравились мои ноги, пусть насладится напоследок, — у папы от этой реплики кофе идёт не в то горло, а сердце уходит в пятки, предвещая подступающую тошноту. — Не смей. Даже шутить об этом не смей, — Сириус вскакивает со стула, упираясь кулаками о стол. — А что мне ещё остаётся? Вы тащите меня на похороны человека, который… — с вызовом начинает Эффи, выражая тем самым очевидное негодование, но закончить не успевает. — Мы, Салазар прости, «тащим» тебя на эти похороны, — копирует жаргон безродной шпаны Сигнус, — Потому что ты, выдерга малолетняя, сама себя чуть не подставила. Для успешного преступления нужны мозги, а у тебя они куриные. — Осторожнее, дядя, — в стальных глазах вспыхивает недобрый огонь. — Это тебе стоило быть осторожнее, Кассиопея, — злобно констатирует Вальбурга с портрета, пребывая в полном возмущении от того, что внучка посмела столь нагло захлопнуть шкатулку, — Ты чуть не подставила себя и всю свою семью. — А что мне ещё было делать? Смириться и забыть?! — точно спичка вспыхивает Эффи. — Мне рассказать, — рычит отец, котрому с каждой секундой становится всё тяжелее себя сдерживать. — И что бы ты сделал?! В Азкабан его отправил? Эта тварь была не достойна жизни! — Я бы сделал всё, чтобы тебя это больше не коснулось, Эдильфрида! — срывается на крик Сириус, в раздражении скидывая ладонь Андрэи со своего кулака. — Как бы ты поступил? Выпотрошил его, как я? Да у тебя кишка тонка! Вы все гриффиндорцы такие! — Могу продемонстрировать на что я способен, когда от твоего бывшего сосунка мокрого места не останется! У Эффи все краски с лица сходят в одночасье, а в груди что-то предательски ёкает. «Грей…» — Замолкните вы оба! — неожиданно психует Сигнус. Будто в прошлое вернулся, когда его дочурки за трапезой скандалили по поводу и без, — Голова без вас трещит, а мне ещё речь произносить на панихиде. — Панихиде мрази, которая меня насиловала?! Я его могилу обоссу! — Пошла в комнату, — встревает в разговор Орион, одаривая внучку ледяныи взглядом, — Сейчас же. — Чего? — Немедленно, я сказал! — у неё глаза от удивления по пять сиклей. Дедушка в жизни на своего птенчика тон не повышал, а тут на тебе, получите-распишитесь. Эдильфрида в ярости опрокидывает кружку на пол. Склизская жижа из виски и хлопьев пятном растекается по паркету, складываясь в безликую рожицу. Топая подошвами ботинок на платформе, она вылетает из столовой, вихрем устремляясь к лестнице. Семейный завтрак не сложился благополучно. — И что нам, блять, с ней делать?! — в отчаянии восклицает Сириус, когда на третьем этаже громко хлопает дверь. Он падает на стул и прячет лицо в ладонях, раздражённо отодвигая кофейное блюдце. Тупоголовая кукушка, в настенных часах, издаёт своё коронное«ку-ку, ку-ку». — Для начала нужно, чтобы она мирно пережила похороны и состроила скорбную мордашку. С остальным разберёмся позднее, — цинично констатирует Сигнус. — Всеобъемлюще поддерживаю, — вновь подаёт голос Вальбурга, — Это просто катастрофа, у меня даже слов нет. Куда ты смотрел, Сириус Орион Блэк? — Куда я смотрел?! — окончательно выходит из себя он, пока перед глазами тёмные пятна пляшут, — Я в тюрьме сидел, пока моя дочь, о которой я знать не знал, перед этим камином, сука, в куклы играла! — Будь любезен, не сквернословь при дамах, — презрительно фыркает Вальбурга, манерно вздëргивая нос. — Пошли-ка вы все к чертям! — За языком следи, когда с матерью разговариваешь! — кричит вдогонку Орион, но удостаивается лишь молчаливого жеста средним пальцем в сторону портрета. Вестимо, разговор окончен. На втором этаже,с оглушающим грохотом хлопает дверь кабинета главы рода. Андрэа устало потирает переносицу, взывая к предкам. За что ей всё это? А как там Эван? Кажется, они уже целый месяц не общались без перебранок. Им с Элисон охота узнать, что же происходит с подругой, а Розье, кроме дежурных отписок, ничего ответить не может. Это лживое «всё в порядке», уже оскомину набило. Безмозглая кукушка на часах никак не желает заткнуться, а мысли в голове жужжат пчелиным роем. В какой же трясине они погрязли. Выберутся ли? Одному мирозданию известно.

***

Мирный ветер с полей приносит за собой запах скошенной полыни и клевера. Тюлевые занавески колышутся от любого дуновения стихии. Темноволосый юноша недовольно переворачивается с одного бока на другой, притягивая к носу запястье: на запястье шёлковая резинка, от которой веет ароматом сандала и ментола. Кудрявая незнакомка во сне счастливо улыбается и кротко ведёт плечом, несмело соглашаясь на вечернюю прогулку. Её веснушки на щеках вызывают умиление, а взгляд с поволокой манит в свои необъятные сети. Незнакомка такая красивая — свихнуться можно. Дориан в пустоту шепчет проклятое имя. Его ресницы мерно подрагивают в такт сновидения, а пальцы перебирают эфемерные локоны кудрявых волос. Она рядом. Она совсем близко, ластится к нему под бок и лезет с утренними поцелуями — такая нежная и ласковая. Восточный ветер дует и дует, грозясь унести за собой всё былое. Душа и сердце робеют перед его порывами. — Просыпайся, дорогой, — шепчет женский голос откуда-то издалека, — Я приготовила завтрак. Грей распахивает глаза и подрывается на кровати, плохо понимая, что происходит, но, увидев её мягкие черты лица, успокаивается. — Тише, — ласково шепчет Андромеда, — Пора вставать и собираться. — Не хочу, — на манер капризного ребёнка произносит Дориан. — Надо. Вы наконец поговорите, ты только этого и ждал. — Нам не о чем говорить, она меня не простит. — От тебя перегаром несет за милю, — хмурится Меда, пытаясь перевести тему. Это самое «не простит» она слышит уже целую неделю. Конечно, миссис Тонкс очень осуждает подлый поступок Дориана, но, в каком-то смысле, понимает его порыв. В конце концов, её дорогая племянница отнюдь не подарок. Грей не слишком вдавался в подробности того, что же конкретно стало причиной их разлада, ёмко укутав всё в простое: «Я устал от вранья и поддался эмоциям», — Где ты опять взял алкоголь? — Имею некие связи, — надменно хмыкает Грей, плотнее укутываясь в одеяло. В доме Тонксов всегда так тепло и приятно пахнет умиротворением. Почему он бывает здесь так редко? — Поднимайся, — звучит уже строже, — Портал сработает через полтора часа. А твоим «связям», пойду-ка я уши оторву. Больно взрослые стали, — ох и влетит сейчас Нимфадоре. — Мне семнадцать, я совершеннолетний, — не забывает напомнить Грей, за что и отхватывает подзатыльник. — А здесь ты оказался потому что ведешь себя, как обычный влюбленный юнец. — Я не влюблён! — он вновь подскакивает на постели, теперь принимая сидячее положение, — И вообще, я лорд. Тебе не по статусу со мной так разговаривать. — Глядите, как сразу взбодрился, лорд, — явно ехидничает Андромеда, скрещивая руки на груди, — Сходи прими душ и, ради Мерлина, побрейся. Тебе не идёт щетина. Жду в столовой через полчаса, — напоследок кидает она, прежде чем скрыться за дверью комнаты. Насупившись, Грей глубоко втягивает носом воздух, пребывая в крайней степени возмущения: никто не имеете права так с ним обращаться. Держа эту мысль в голове, он поднимается с кровати и нехотя плетётся в ванную, но замирает истуканом, глядя на собственное отражение: заросшее лицо с отёками, синяки под глазами походят на фингалы, а волосы будто маслом намазали — расплывчатая безлика биомасса. И за такой короткий срок, Дориан Бенджамин Грей довёл себя до состояния безродного оборванца? Отвратительно. Меда права, необходимо срочно взять себя в руки, иначе так и до систематического пьянства Блэков недалеко — вот уж чего в жизни не хватало. Дориан сбрасывает мятые пижамные штаны и бельё, забираясь в ванную, которая встречает холодом и одиночеством. Тянется к крану, но в тот же момент ловит блеск чёрного шёлка на запястье — её резинка для волос. Грей, уже по привычке, стягивает её и откладывает в сторону, подальше от воды: боится, что запах смоет. «Кажется, я не рассчитал риски эксперимента», — зажеванной кассетой звучит в мыслях по сотому кругу. На первом курсе Альфард рассказал своему новому другу об одной увлекательной магловской игре — морской бой. Вот и сам Грей теперь, как нарисованный кораблик, дрейфующий среди тревожных вод бумажных клеток. Мимо. Ранен. Убит.

***

В столовой дома Тонксов пахнет выпечкой и свежесваренным кофе, навевая Дориану воспоминания о детстве и пасхальных каникулах, которые они с Альфардом, зачастую, приводили именно здесь. Северус этому факту, наверняка, нарадоваться не мог — скинуть подопечного на попечение других, а самому тревог не знать. Идеальный расклад, неправда ли? Выяснилось, в далёком студенчестве Северус и Андромеда имели не такие уж скверные отношения, которые с натяжкой, но можно назвать приятельскими. — Доброе утро, — мрачно здоровается Тед, по-очереди одаривая осуждающим взглядом Грея и свою дочь. Нимфадора сидит и, понурив голову, безразлично пялится в тарелку с яичницей. — Доброе, — сдержанно отвечает Дориан, усаживаясь на свободный стул. — Ещё хоть раз поймаю вас со спиртным, оба ремня получите, — не отрываясь от чтения Пророка, как бы невзначай предупреждает мистер Тонкс. — Мы уже взрослые, папа, — раздражённо напоминает Дора, бросая вилку, — Имеем право. — Никакого. — Ты каждый вечер свой футбол под пиво смотришь. Попахивает лицимерием, — пытается отбрыкаться она. — Не пререкайся с отцом, — строго пресекает появившаяся в дверях кухни Андромеда, держа в руках поднос с бейглами. — Как скажете, — а вот как сказать о том, что они с подругой из Аврората присмотрели квартирку в Косом, и дочурка-то, кровинушка, собирается покинуть отчий дом, Тонкс пока непонятно. — Как ваше расследование? — пытается перевести тему в более мирное русло отец, — Есть подвижки? — Никаких, — явно разочарованнно отзывается Нимфадора, — У Бёрка не было врагов, идеальная репутация, никаких пятен в личном деле, а на месте преступления одна жалкая улика. — Улика? — излишне резко спрашивает Грей, ощущая, как сердце в пятки уходит. — Дракл… — ругает сама себя Дора, понимая, что сболтнула лишнего, — Это не слишком значимо, просто брошь. — Брошь? — с интересом уточняет Тед. — Пап, мне нельзя… — Тонкс, да тут все свои, — вот это чудеса социального взаимодействия от лорда Грея, получите-распишитесь, — Простое любопытство. — Ну… — она мысленно прикидывает, насколько это важная и секретная информация. Не плевать ли? Кто из присутствующих её выдаст? К тому же, улика, по своей сути, пустяковая и не указывает ни на кого конкретно, — Во дворе нашли брошь в форме буквы «М», на этом всё. Больше никаких следов. — Считаете, она принадлежит убийце? — Может быть… — задумчиво протягивает Нимфадора, — Украшение древнее, явно с историей. Сначала мы думали на… впрочем, неважно, — прерывается на полуслове она, ибо в слух обвинять Люциуса, мужа родной тёти, лишний раз не хочется. К тому же, у мистера Малфоя железное алиби, — Единственное, в чём мы уверены — это кто-то из бывших Пожирателей. Мало кто знает, как вызвать Тёмную метку. Заклятье знали только псы Сами-знаете-кого, в газетах такого не сыщешь. В мозгу что-то щёлкает. Дориан меняется в лице, впадая в глубокую задумчивость. Конечно, Эдильфрида росла среди Пожирателей, вполне могла где-то подслушать нужное заклинание, но каковы шансы, что она бы выяснила движения палочкой, являясь ребёнком? И почему он раньше об этом не задумался? «Кто-то ей помогал. Но, кто? И зачем?» Так много вопросов, а ответы сокрыты в черепушке той, которая, вероятнее всего, желает ему мучительной смерти.

***

В свой первый визит, Эдильфрида дóлжно не оценила роскошное убранство особняка Бëрка — были другие дела. А полюбоваться есть чем: старинная лепнина, хрустальные люстры, барельефы на стенах и роскошные картины — настоящие шедевры. Говорят, что преступник непременно возвращается на место преступления; вот и ей пришлось, только не по собственной воле. Увидеть весь этот чистокровный сброд Англии и Франции в одном пространстве, — ночной кошмар наяву. Стоило пить с утра больше виски, но родители имели другое мнение на этот счёт. Однако же, есть и свои плюсы: Николя тоже тут. В гостевом туалете стойко воняет душистым мылом и влажностью. Ник, как болванчик, переминается с носков на пятки, ошалело улыбаясь — Шафик так давно не видел любовь всей своей жизни. Эффи раздражённо топает каблуком. — Фените инкантатем, — в десятый раз повторяет она — уже язык стёрла, — Поцелуй меня, — Николя без раздумий рвётся навстречу, — Не целуй! Стоп! — рявкает Блэк, отшатываясь назад. И почему никто не предупреждал, что заклятие Империус так тяжело снять? Возможно, потому что всё её предыдущие подопытные умирали, — Дьявол! — забвение однокурсника, одна из мелких деталей, о которых Эдильфрида так и не решилась признаться папочке. Там и без того причин для разногласий навалом. — Я очень по тебе скучал, — с тоской в голосе произносит Ник, протягивая ладонь вперёд, — Ты так похудела, и всё из-за этого мудака. — Рот закрой, — мгновенно вскипает Блэк, машинально сжимая кулаки. Вот в их ситуацию с Греем уж точно никому лезть не стоит, если хотят уйти подобру-поздорову, — Ты можешь сам как-нибудь расколдоваться? — в надежде вопрошает Эффи, но в его взгляде пелена. — Я очарован твоей красотой, — мечтательно протягивает Шафик и подаётся вперёд, но Эффи ловко уворачивается. Что же, поцелуй со стеной — тоже поцелуй. Эдильфриде доподлинно неизвестно, несёт ли длительный Империус вред сознанию заколдованного волшебника. Проверять, откровенно говоря, не хочется. Без того свезло: за месяц никто не заподозрил, что Шафик под чарами, но вечно так продолжаться не может. Настойчивый стук в дверь бьёт по мозгам барабанной дробью, заставляя поморщиться. — Занято! — стервозно кричит она, надеясь, что явной агрессией в тоне отпугнёт неизвестного нарушителя спокойствия. Нет же, нахал никак не унимается! Неужто благородным леди нельзя спокойно припудрить носик, — Кто бы ты ни был, свали по-хорошему! — удары становятся лишь настойчивее, так ещё и ручка дёргается вверх-вниз, точно оголтелая. Блэк делает глубокий вдох-выдох и приказывает Николя молчать при любом раскладе. Может ли этот день стать ещё хуже? Выяснилось, может. Ток проходит по венам, а сердце делает кульбит — до тошноты в горле. Слабый порыв ветра из приоткрытого окна подхватывает всклоченные кудри волос. Все слова в одночасье позабылись, а давно смытая в раковину кровь под ногтями, начинает жечь. — И почему я не удивлён? — надменно хмыкает Грей, лицо которого превращается в безжизненное пятно, — Шафик, оставь нас. — Нет! — растерянно восклицает Эффи, — Он остаётся, а ты валишь нахуй. — Ники, — Грей вскидывает палочку, — Свалил отсюда. Бегом, — Николя стоит, точно к полу прилип, и молчит, — Импе… — Тормози! — в панике орёт Блэк, телом бросаясь ему на предплечье: нет никаких гарантий, что станется с человеком под двойным Империо, — Ник, иди на церемонию. Я скоро вернусь, — Шафик, ровно заводная кукла, весело шагает на выход. За ним хлопает дверь, а Эффи кажется, будто закрылась крышка гроба. В душе неуёмная буря и страх. Страх посмотреть в глаза. Он, если верить пьяному письму, едва не изменил ей со шлюхой, пока Блэк была в отключке. Она поцеловала другого и, не останови её семья, переспала бы с целителем вне всяких сомнений. Потому что Эдильфрида тоже хотела причинить Грею боль: адскую, невыносимую. Она хотела, чтобы этот урод захлебнулся в луже собственных слëз. По спине мурашки, конечности немеют и не слушаются. Рьяно хочется опустошить желудок подчистую. — Что тебе нужно? — первой начинает Эффи, взывая ко всей имеющейся уверенности. Или же, вероятно, к её жалким остаткам. — Я хочу поговорить. — А я не хочу. — У тебя нет выбора, — настойчиво наступает Дориан, заставляя её прижаться спиной к стене. — Есть, — злобно лыбится Эдильфрида, — Нахуй свали туда, откуда пришёл. — Ты меня вынудила. Я просто хотел тебя забыть, — он нависает сверху, рукой упираясь о стену над её головой. — Так это я виновата?! — с места в карьер нападает Блэк. — Именно. — Да пошёл ты! — Эф метит коленом прямо ему в пах, но Грей не идиот — перехватывает на лету, отводя девичью ногу в сторону, — Руки убери! Вали к своей шлюхе! — Орать прекращай, — командует Дориан. Вот же щегол: весь такой в костюмчике с иголочки, надушенный своим блядским одеколоном с ароматом морозной ночи, — То письмо было ошибкой, — он хватает её за подбородок, заставляя заглянуть в чёрные омуты глаз, — У меня с Розмертой ничего не случилось. — Только благодаря Эс, — швыряет ему в лицо козырь Блэк, — Не удивляйся, я многое знаю. — Например, заклинания Пожирателей? — ядовито выплёвывает Дориан, прожигая её взглядом, — Откуда ты знаешь, как вызывать Метку? — Я тебе изменила, — не успев подумать, выпаливает Эффи. — Что? — Я целовалась со своим целителем, — льётся дрянью изо рта, — Почти трахнулась, но мне помешали. — Какая же ты сука, Блэк, — пальцы сжимают глотку так жёстко, что у Эдильфриды синева к лицу приливает, — Ненавижу… — Это взаимно! Ты всё испортил! Я тебе верила! — А теперь не веришь? — цинично интересуется тот, усилием делая шаг назад. Иначе задушит. — Я умирала, а ты пошёл трахаться! — Ты солгала мне! Отравила, послала, а потом вообще сдохнуть решила! — Ты заплатил шлюхе за секс, уëбище! — она ногтями полосует по его гладковыбритой щёке. — Твой жаргон омерзителен, — морщится Грей, — Я давал тебе всё. Всё! Чего тебе не хватало? — Свободы, — слезы росинками стекают по бледному лицу. — Я был готов принять что угодно. — Кроме меня настоящей. Такой, какая я есть. Я чудовище, Грей! — оконные стёкла тускло фонят на фоне, — Я убийца, как ты не понимаешь?! Я, которой ты меня считал, — выдумка. — Тогда я готов умереть в мире иллюзий. — Что? — Ты — не чудовище, Одри. И я понял какая ты ещё в первую встречу, — в раздрае шепчет Дориан, — Пожалуйста, дай мне объяснить. Я не хотел… — А я хотела, — скалится Эффи, — До сих пор хочу, чтобы ты страдал! — Отлично, ты этого добилась. — Счастлива знать! А мне по-прежнему похуй на тебя! — Неужели? — его лицо теперь так близко, что она ощущает горячее дыхание, с явными нотками перегара. — Да! Я вообще рада, что между нами всё конечно! — контрольный выстрел. — Как интересно, — он криво ухмыляется и подушечкой пальца проводит по её скуле, — Чего тогда голос дрожит? Слëзы фальшивые? На радость не тянет. — Пошёл ты! — Дориана такая злость берёт, что хочется кулаком по стене заехать. Чëртово похмелье! — Отпусти меня, — Эффи пытается его оттолкнуть, но безрезультатно, — Пусти сказала! — захлебываясь в истерике, орёт она. — Не отпущу, — спокойно произносит Грей, к собственному ужасу замечая порезы на её запястьях, — Что это? — Не твоё дело, мальчик, — норвежские фьорды не так холодны, как хриплый баритон, раздавшийся за спиной, — Отойди от неё. — Вы кто такой? — резко оборачивается Дориан, одним лишь чудом отбивая летящее в себя заклинание. — Правильнее спросить, кто ты такой, — заинтересованно вскидывает брови Сигнус. До всех сразу доходит, что вопрос касается вовсе не имени или фамилии: мальчишка отбился, даже палочку не достав. Чары пускай и простенькие, но, тем не менее, впечатляет. — Что ты здесь делаешь, дядя? — встревает в разговор Эдильфрида, утирая солёные дорожки с лица. — Дядя? — непонимающе хмурится Грей. — Пришёл на похороны, а тут такие громкие признания в убийстве звучат. Говорю же, мозги у тебя куриные, девочка. — Не смейте хамить моей девушке, — внутри вскипает ледяная ярость. — Я больше не твоя девушка, — шмыгает носом Эффи, наконец отталкивая его от себя, и кометой устремляется в сторону выхода из туалета, — Как же меня все заебали… — Эдильфрида, мать твою, мы не договорили! — Моя мать мертва, — с неожиданным холодом произносит она, замирая на пороге, — И ты для меня теперь тоже, — гильотина срывается с балки и, с металлическим свистом, летит прямо на юношескую шею. Теперь точно убит. Бесконечный стук её шагов заставляет сердце кровоточить. Она же не серьёзно? Ведь это не их последний разговор? Такого попросту быть не может, не в этой вселенной. А кому принадлежит теперь вселенная? Ответ на поверхности: искореженной Алисе, Мешку с костями и Ничего. Мир в прямом эфире по камушкам рассыпается на глазах, а всё что ты можешь сделать — молча наблюдать. — Вы до безобразия сглупили, Дориан, — усмехается Сигнус, заклинанием захлопывая дверь. — На «ты» мы не переходили, так что, будьте любезны, обращайтесь по статусу, — это идиотское звание, которое он выбил обратно, лишь бы позлить мистера Блэка, — последняя тростинка, за которую хватаются остатки его самообладания. — Ах, простите мои манеры, лорд Грей, — с явно читаемой издёвкой отзывается Сигнус, монотонно тарабаня пальцами по рукояти деревянной трости, — Ваш отец был бы опечален, застань подобную сцену. — Вы по-прежнему не представились, но смеете переходить на личности? — вот только упоминаний об этом тиране в сложившейся ситуации не хватало. — Верно, — в одночасье, старик растворяется в воздухе, а Грей вовсе ничего сделать не успевает, как оказывается плотно схвачен за горло, — Вы связались не с той девушкой, лорд Грей, — цедит сквозь зубы Сигнус, ловко вынимая кинжал из ножен — даже синички за окном притихли, будто бы прислушиваясь, — Вам нечего делать рядом с такой, как Эдильфрида. Её будущее — мировая власть. У девочки нет времени на сопливые разборки. — Учитывая вводные, полагаю, вас зовут Сигнус. Последний из старейшин этой тронутой семейки, — разве кинжал что-то значит для обезглавленного? Режьте на живую, да поскорее. — Осторожнее, Дориан, — лезвие, проставлено к горлу, давит так сильно, что проступают капельки крови, — Оставьте мою внучку в покое. — Наши отношения — не ваше дело, — бронзовое кольцо слетает с пальца Грея, звонко ударяясь о кафель. Ничего ему Дамблдор не сделает, терять такое мощное тайное оружие – не в его стиле. Наконец он это осознал. Сигнус падает на пол, хватаясь за голову: мозг плавится раскалённой магмой, а конечности сводит адскими судорогами. — Это вам всем стоит быть осторожнее, — ядовито выплёвывает Дориан, без зазрения совести переступая через тело старика, — Моё терпение велико, но не безгранично. Блеклый полумесяц на дневном небе выглядит чужим, иррациональным. Наверное, знай Грей, когда случится их с Эдильфридой первая встреча, он бы туда не пришёл. Однако, опоздали они гадать на кофейной гуще. Их реальность — смазанные плёночные кадры, на которых двое счастливо улыбаются, даже не представляя, что ожидает впереди.

***

Свинцовое небо пулями стреляет в грудь, ноги подкрашивая. Вокруг куча народу — большинство выходцев чистокровных семей, целители из больницы святого Мунго, деятели Министерства Магии; наперебой звучат всхлипы и шепот. На плечи Эффи накинуто папино пальто, но всё равно холодно до невозможности. Дориан стоит напротив, ровно через могильную яму. До тошноты драматично, от чего-то даже смешно. Тело Бёрка, в дорогущем деревянном гробу, медленно опускают в землю под минорные звуки оркестра, а Эффи неверяще таращится перед собой, пытаясь осознать, что все эти люди сегодня собрались здесь именно из-за неё. Она стала карающей дланью правосудия, слугой смерти, которая помогает очистить мир от настоящих чудовищ. Вот только… почему это не принесло ей никакого удовлетворения, хотя должно было? Нет ни радости, ни торжествующего чувства справедливости, только боль и пустота. Что она наделалаа? Всё же только-только становилось хорошо. Дядя Сигнус, весь какой-то помятый и измотанный, становится возле могилы и начинает душещипательную речь о том, каким же славным человеком был Элайджа Бëрк, верным товарищем и отличным целителем. Откуда ему об этом знать, вопрос отличный, но разве кто-то станет проверять? — Возлагаю большие надежды на расследование Министерства Магии. Виновные должны понести самое страшное наказание, — Сигнус скорбно склоняет голову и утирает несуществующие слëзы, — Всегда печально, когда обрываются такие древние и благородные родословные. К сожалению, Элайджа не успел найти себя в браке, но был невероятно успешен в своей карьере, имел доверительные отношения со своими пациентами, а особую любовь и внимание уделял детям, — улыбается дядя и, точно невзначай, стреляет в неё взглядом. У Эффи перед глазами темнеет, а в ушах начинает звенеть. Во рту резко пересыхает, желудок скручивает болезненной тошнотой. — Спокойно, дыши, — раздаётся за спиной тихий голос отца, а на плечи опускаются тёплые ладони. Сириус разворачивает дочь к себе и прижимает к груди, успокаивающе поглаживая по волосам, — После похорон ты его больше не увидишь, обещаю. Сигнус отвратителен, но он был нам нужен. — Пап, можно я не поеду в школу? Переведи меня на домашнее обучение, — всхлипывая, молит Эффи, чётко осознав — даже факт простого нахождения Дориана неподалёку, приносит нестерпимую агонию внутри. Может стоило дать ему договорить? — Солнышко моё, тебя ждут друзья. Всё наладится, вот увидишь, — хотелось бы верить. Вдалеке, среди деревьев, мелькает что-то чёрное, двигаясь по направлению к кладбищу. Сириус щурится, на каком-то инстинкте обнимая дочь ещё крепче, будто бы боится, что её украдут. Высокая фигура, с глубоким капюшоном на голове, застывает на опушке небольшого пролеска и украдкой наблюдает за похоронами. Этот любопытный нюанс подмечает также и стоящая по правую руку Андрэа, но стоит ей только дернуться в сторону, незнакомец растворяется в воздухе с беззвучным хлопком трансгрессии. Землекопы кинули на холм последнюю лопату земли. Церемония окончена. — Мистер Блэк, — раздаётся за спиной, заставляя Эффи отпрянуть от папы и заплаканными глазами уставиться на того, кто же посмел их потревожить, — Ах, мисс Блэк, и вы сразу здесь, какая удача. Высокий вытянутый мужчина, на вид не больше тридцати, с курчавыми тёмными волосами и глазами-бусинками. Вроде и одет прилично, но, в общем, выглядит весьма отталкивающе. — Прошу прощения, но вы не представились, — Сириус заслоняет Эффи спиной, жестом призывая молчать. — Верно, простите моё невежество, — и в эту секунду сбываются самые худшие предположения, — Меня зовут инспектор Уайт, я главный по делу об убийстве Элайджи Бëрка. Можно вашу дочь на пару слов? — Боюсь, что Эдильфрида сейчас слишком опечалена мероприятием, — безэмоционально чеканит по слогам Сириус, точно эту речь неделю репетировал. — Это не займёт много времени. Всего лишь неформальная беседа, — инспектор перекатывается с пятки на носок, сжимая в руках планшет и, удивительно, магловскую портативную ручку, — Не хотелось бы позднее отвлекать юную студентку от учебного процесса. Хотя, судя по слухам, она уже месяц отсутствует в Хогвартсе. Молва шепчет, несчастная любовь. — С каких пор Министерство интересуют подростковые разборки? — властно интересуется Андрэа, нагло влезая в разговор. — Вы ведь мадам Розье, верно? — улыбается ей во всё тридцать два зуба Уайт, — Когда шёл суд над Пожирателями, я как раз поступил в Аврорат. Был помощником следователя по делу о вашем муже. Примите мои глубочайшие соболезнования. — Открытое хамство — ваш любимый стиль общения? В высшем обществе так не принято, мистер Уайт, — резко встревает Эффи, начиная нехило так закипать. Тыкать маму носом в её прошлое Блэк никому не позволит. «Сука. Дело пахнет керосином».

***

Эффи первой заходит в дом на площади Гриммо. Она устало откидывается спиной на стену, ожидая, пока родители захлопнут дверь и начнут разбор полётов. Предположительно, сидеть Эдильфрида не сможет ближайшие недели две. — Вот же мерзкий слизняк! — с порога негодует Андрэа, скидывая кружевные перчатки, — Как эта безродная скотина посмела так со мной разговаривать?! А этот допрос? Возмутительно! Наша дочь несовершеннолетняя, какое он имел право? Я заявление подам! Пойду сразу к Министру! — Спокойнее, Эдри, — Эффи неловко прячет взгляд, когда папа обнимает мадам Розье со спины и коротко целует в губы. И что это ещё за «Эдри»? — Не в нашем положении лезть на рожон. Ты хорошо отвечала, солнышко, молодец. — Ты хвалишь меня за враньё следователю? — вопросительно вскидывает брови Эффи, не до конца веря в услышанное. — Нет, я хотел чтобы ты рассказала ему правду и тебя посадили, — очевидно язвит отец, вешая пальто на крючок. — Я не понимаю, — разводит руками она, — Почему вы так спокойно себя ведёте? В чём подвох? — Ни в чëм, — пожимает плечами Сириус, — Всё совершают ошибки. По молодости, на заданиях Ордена, я буквально разрывал ПСов на куски с помощью Бомбардо. Бывало, и пытать приходилось ради информации. Всё познаётся в сравнении, солнышко. — Чего? Вы же типа были на стороне добра, все дела, — так обескуражена, что аж сердечко в пятки уходит. — Войны не решаются переговорами, к сожалению. Мы злимся, но понимаем твой поступок. Альфард тоже. — Вы прикалываетесь что ли? — Конечно, — насмешливо хмыкает Андрэа, — Просто подыгрываем, а так, мракоборцев вызвали в первый же день, но те никак не доедут. — Значит, вы не отправите меня в психушку? — Пока решаем, — подтрунивает в тон возлюбленной Сириус, устало улыбаясь дочке. Всё же, день был донельзя изматывающим. Ещё и этот разговор с дядюшкой Сигнусом и заверения, что все, конечно, ему очень благодарны, но больше в его услугах не нуждаются. Заплатить пришлось очень дорого, — Иди к себе, Касси. Полагаю, тебе многое стоит обдумать. — Ага, сечëте, — неловко поддакивает Эдильфрида, — В смысле… можно вас обнять? Пожалуйста. — Что за глупые вопросы? — Конечно можно. Синхронно произносят Андрэа и Сириус, удивлённо переглядываясь. Эдильфрида бросается им на шеи и стискивает так, что даже чутка больно становиться, но родители ласково принимают её порыв, успокаивающе проводя по кудрявым волосам. Они свою девочку в обиду не дадут, у неё будет долгая и очень счастливая жизнь. Обязательно будет.

***

По ощущениям, разговор в прихожей выбил из Эффи последние силы. Измотанная и заплаканная, она вяло переступает порог своей комнаты, снимая ботинки — ноги стёрла до крови. Блэк прикрывает глаза и облакачивается на дверь, устало потирая переносицу. — Раз ты вернулась, значит допрос прошёл без последствий, — Эдильфрида дёргается, будто напуганный хомячок. — Что ты здесь делаешь? — Даже без матов? Стремительный прогресс, — Грей сбрасывает бычок в первую попавшуюся кружку. — Зачем ты пришёл? — дрожащим голосом спрашивает она, стараясь придать себе максимально уверенный вид. Выходит скверно. — Мы не договорили. — Нам больше не о чем разговаривать. — Уверена? — наигранно-беззаботно интересуется Дориан, спрыгивая с подоконника. Подоконника? А дальше что, маглвоские кроссовки и бабл-гам? — Скажи ещё раз, и я уйду. Навсегда. — Не надо, — жалобно молит, даже подумать не успевая. Слабачка. — Присядем? — Как ты попал в дом? Барьер же… — Подумай. Пускай, это и не твоё, — обычно, Эффи бы оскорбилась подомному замечанию, но сейчас молча хватает ртом воздух. — Папа оставил тебя в списке гостей? Быть не может… — На то свои причины. — О чём нам разговаривать, Дориан? — снова на грани истерики. Опять больно и страшно, — Ты изменил мне, я изменила тебе. Мы всё испортили. Странно правда, что только сейчас. Таким как мы в обществе существовать нельзя. — Таким, как мы? — он не сдерживает улыбки. — Не придирайся к словам, — Эдильфрида нервно перебирает металлические цепи на шее, — И в чём смысл вообще? Может и правильно разойтись так? Эксперимент провалился, мы всё запороли. Зачем пытаться воскресить труп, если ты всё равно укатишь в свою сраную Америку? — Откуда ты… — Грей ощущает себя, будто преступник, пойманый с поличным, но вовремя вспоминает, с кем общается, — Как давно ты знаешь? — С февраля, — обессилено выдыхает Блэк, пряча лицо в ладонях. — Я думал… Может остаться в Англии. — Тронулся? — нет, ну этот щегол точно с ума сошёл, — Это лучший универ, пизже чем наш лондонский. Какой отказываться? — Ты останешься в Англии, — зря он не напился перед этим разговором. — Какая разница? Это же мечта, а я всего лишь… — Ты гораздо большее, — Грей не сдерживается и подходит к ней вплотную, желая оказаться близко настолько, насколько она позволит, — Одри, я… — внутри всё сжимает тисками, мысли путаются, — Мне казалось, что так правильно. Я был пьян вусмерть и обкурен. — Ты обкурился? Гонишь? — информация столь неожиданная, что Блэк аж рот распахивает. — Не горжусь, — и на кой чëрт сознался? Теперь она решит, что он маргинальная шпана, вроде её бывшего Кевина. — Даже уважаю. Я бы также поступила, — со знанием дела хмыкает Блэк, не пытаясь скинуть чужую ладонь с волос. Как же ему дороги эти спутанные кудри. — Не сомневаюсь, — сколько боли в голосе, — Мне очень жаль. Прости меня, ангел, пожалуйста, — после этой фразы, его отец в гробу перевернулся. Извиняться перед особью женского пола? Был бы жив, — убил бы, — Я больше не хочу терять наше время. — Какое время? — несмело, дрожащие девичьи ладони касаются юношеской груди сквозь ткань рубашки. Какой же он теплый и... родной? — Нам хорошо вместе, ты не можешь это отрицать, — Грей осторожно проводит костяшками пальцев по её покрасневшей щеке, — Дай нам…блять, — всё, настала пора прострелить себе башку. Маггловский мат? Приплыли, — Дай нашим… то есть, — Дориан в последний раз волновался настолько сильно примерно — никогда, — Давай попробуем начать сначала. — У вас с Розмертой всё оборвалось, а я засунула язык в глотку своему целителю. И лапала его. — Ты была не в себе. — Стивен почти оказался во мне. — Не заигрывайся, — чужие пальцы резко впиваются в талию, а лопатки больно бьются о дверь, без слов напоминая, что Грей тоже злится, — У меня есть два билета в кино на сегодня. — В кино? Может ещё и на последний ряд? — ехидно лыбится Блэк. — Как догадалась? — Шутишь? — Грей всегда был таким красивым? — Фильм называется «Смерть ей к лицу». Новинка. — По названию выбирал? — как же притягательно от него пахнет: её этот хвойный одеколон с первой встречи с ума сводит. — Почти, — шепчет он ей на ухо, губами задевая мочку. За окном раздается лошадиное ржание и ругань Кикимера. Кажется, фестрал по-прежнему отказывается брать еду из рук эльфа. — Что ты делаешь? — от того, насколько он близко, ноги подкашиваются. — Пытаюсь убедиться, что ты правда здесь, Одри, — он глубоко втягивает аромат её кожи, как самый отъявленный наркоман. Эффи вздрагивает, когда его ледяные пальцы ненароком скользят ниже, задевая оголённый участок между блузой и юбкой. — Дориан, нет… — Я просто тебя глажу. Без всякого подтекста, клянусь, — его прикосновения рябью расходятся по телу, заставляя облизнуть пересохшие губы. Эдильфрида неловко ползёт ладонями с груди к плечам, боязливо обвивая руки вокруг его шеи, — Расслабься, прошу, — вкрадчиво шепчет он, — Только слабоумный идиот догадался бы лезть к тебе после всего. — Ты отлично подходишь. — Язва. — Когда я сказала, что ты для меня умер… — Блэк шмыгает носом, пытаясь не позволить эмоциями вновь взять верх и заставить разрыдаться, — Я так не считаю. Даже если бы ты… мне кажется… — Не говори, если не хочешь. Я понимаю. Что понимает? Обоим до конца неизвестно. Обычно, Эдильфрида в карман за словом не полезет, но сейчас просто не может перевести всю эту бурю эмоций на английский. Она по-прежнему зла, но ей хорошо рядом с ним, просто на каком-то клеточном уровне спокойной. Он всё ещё подлец, который достоин наказания — она тоже. Бракованный дуэт, получается. — Меня родители не отпустят. — Я договорюсь, — Дориан нехотя отстраняется и подбадривающе улыбается уголком губ, видя в её глазах застывшие слëзы. — Тогда мне надо переодеться. — Конечно, я пока всё улажу, — он неловко прочищает горло и, как-то странновато взглянув на неё на прощание, скрывается за дверью комнаты. Эффи делает глубокие вдох-выдох, пытаясь переварить произошедшее. Машинально кидает взгляд на окно, которое теперь оснащено решётками. Воспоминания о том, почему родители их поставили, заставляет по спине пробежать холодок. — Можно я хотя бы один вечер побуду нормальной? – гулким эхом отлетает от стен.

***

В камине мирно потрескивают поленья, а из кухни доносится умопомрачительный аромат: Андрэа готовит писсаладьеру. Одетый в пижаму и халат, Сириус сидит, закинув ноги на кофейный столик, и не спеша потягивает виски из бокала. Со стороны лестницы слышится громкий топот, и вот, через десяток секунд на пороге гостиной появляется Эдильфрида, с пылающим от волнения лицом. Рваные джинсы, кеды и толстовка Альфарда, которая подлиннее будет, нежели некоторые её юбки. — Кино, значит? — не отрываясь от газеты спрашивает отец, а Эффи судорожно шарит взглядом по гостиной, пытаясь понять, куда подевался Грей. — Ага… а где… Вместо ответа на её вопрос, распахивается дверь кухни и оттуда выходит Дориан, держа в руках свёрток с чем-то дымящимся. — Я положила вам с собой пару кусков писсальдьеры, — широко улыбаясь, выпархивает из кухни Андрэа, и усаживается на подлокотник кресла Сириуса. — О господи, — какое позорище. Идти гулять со своей едой? Неужели мадам Розье считает, что они не в состояни зайти в кафе? — Не в твоём положении глаза закатывать, — хмурится отец, — После кино сразу домой, и чтобы без глупостей. — Каких глупостей, пап? — Если начну перечислять все, мы тут до утра просидим, — чего-чего, а отпускать этих двоих гулять в ночи нет никакого желания, особенно после того, что оба натворили. Но лучше уж так, чем они тайком сбегут — тогда уж точно жди беды, — Раз идёте куда-то вместе, скандалы оставьте дома. За алкоголь прибью, вернетесь позже часа — тоже. Дориан, за безопасность головой отвечаешь, понял? — Понял, — стоит и слушает с таким серьёзным виноватым видом, что Сириусу даже чуть-чуть жалко его становится. Вот же влип мальчишка. — Инфанта, куртку надень и возьми шарф, там ветер. — Можно мы уже пойдём? — страдальчески хнычет Эффи. Какой к чертям шарф? Тогда чокер не видно будет. — Идите, пока я не передумал. Эдильфрида бурчит смазанное спасибо и пулей летит к выходу. За всю неделю, которую она провела в сознании, ей даже во двор к Тени выйти не позволяли. Почему-то папа считал, что окажись дочь на улице, сразу попыталась бы сбежать куролесить. Он был полностью прав. Дориан медлит на пороге, взяв с вешалки её кожаную куртку и первый попавшийся шарф. Исходя из того, что он рваный, с большой вероятностью принадлежит Эффи. Воздух на улице пропитан озоном после прошедшего дождя, а небо затянуто свинцовыми тучами. Из окна дома через дорогу льётся непринуждённый джазовый мотив, а в пекарне напротив, на веранде, воркуют влюблённые парочки. — Ты ведь понимаешь, что это просто прогулка? — спрашивает она, когда Грей опускает куртку ей не плечи, — Как раньше уже ничего не будет. — Значит будет по-новому. Можно? — он осторожно касается мизинцем её ладони, опасаясь, что тогда, в комнате, Эдильфрида просто растерялась, но впредь не позволит к себе прикоснуться. — Ты правда её совсем не трогал? — Блэк прячет взгляд. Разве честно с её стороны кидаться такими вопросами? Сама-то другого целовала. — Не трогал, клянусь. Эффи медленно вкладывает свою ледяную ладонь в его, переплетая пальцы. — Куда пойдём? — пытаясь выдавить из себя подобие улыбки, интересуется она, оглядываясь по сторонам. Как же ей не хватало чего-то такого простого, вроде обычной прогулки. — Сеанс через два часа, а раз это новое начало, придётся тебе заново показать мне свой Лондон, — улыбка на девичьих губах становится чуть шире, — Только без баров. — Ты отца больше слушай, — ага, щас. В свою первую легальную прогулку после пережитого ада, и не пригубить стаканчик? — За пару банок пива он нам ничего не сделает. — Нет, Эдильфрида… — Не душни, а, — морщится Эффи и тянет Грея за собой, вниз по улице, — Через три квартала есть бар, там наливают без паспорта и можно со своей едой, раз уж мама сунула нам свои лепёшки. Они странные кстати, с анчоусами. И этими, как их там, маслинами или оливками, всё время путаю. Она начинает говорить так много и быстро, будто молчала всю жизнь до сегодня; несётся по улице стремительно, словно они вот-вот куда-то опоздают, пока весенний ветер развеивает её растрёпанные кудри. Дориан не глуп. Эффи совершенно точно его не простила, может и не простит никогда. А он её? Слишком сложный вопрос. Но эта прогулка как соломинка, за которую оба ухватились, лишь бы карусель ужаса их судеб на мгновение сбавила обороты. Их ждёт вечер с привкусом её любимой горькой ипы, шума кинопроектора, французской пицы и неловких пауз. Плевать, уж лучше говорить обрывками фраз, чем остаться одному в гробовой тишине. Удивительно. Дориан никогда не любил Лондон, а уж тем более презирал тертьесортные пабы для всякого сброда. Почему тогда бар, в который Эффи его притащила, кажется самым прекраснм местом на земле? Кто знает.

But love, love will tear us apart again.