Это должен быть синий

Когда Ехо медленно и поверхностно задышал опустевшими домами, уличными бронхами, грязными от расплескавшихся людей и белыми от упершихся в горло, забивших гортань костей, когда выдохнул, как последнюю порцию поражающего сигаретного дыма, проклятие – в трещине между этими мгновениями из подвала, оставляя на ступенях капающее сердце, выскользнула Теххи и уехала, чтобы стать серебристым облачком. Макс опоздал – одинокий герой, рыцарь, не удержавший принцессу. – Прости, – сказал, не зная, за что и у кого просит прощения. Может быть, у Ехо, бледнеющего силуэта позади амобилера. Потом у него не было слов. Как долго длилось это «потом»? В дороге пространство и время разминулись: оставалось только гадать, чему была равна очередная проглоченная миля дороги, может, часу, может, минуте. Мир дребезжал на длинной, бесконечной ноте. Макс курил и думал о всяком, например, что деревья, вспухшие янтарными пузырями, с артритно искривлёнными ветвями были ему незнакомы. Может, амобилер поднимал пыль его собственного разума, застрявшие давным-давно мечты о других мирах. Макс вспоминал. Когда-то он был доперстом, которому подчинялись двери и человеческие страхи – или он подчинялся им, если была разница, – и часть его все еще знала, как быть чьим-то проклятым призраком, предвестником холодного пота, сердечного приступа, немого оцепенения, бросающимся из страны в страну, с материка на остров, из пригорода в город. Ни одна дверь не вела в Кеттари или выдуманный Город в Горах, и все же из трактира с непрозрачными зелеными стеклами где-то в Угуланде он вышел на солнечный тротуар, отсвечивающей плиткой, как сказочная рыба – чешуей. Под уличным тентом были выставлены столики безымянного кафе, маленькие круглые столешницы на тонких белых ножках и проволочные стулья, прождавшие с ним чуда до самого вечера. В жидких горных сумерках Макс услышал мысль в голове, впервые за долгую дневную тишину надежды, и она шепнула: «Ты – ничто». Только тень на стене, только сон, смытый забвением. Макс снова открыл дверь, прозрачный и несуществующий, тот, кого нет. Он замер в песках Хмиро, холодных ночных барханах, мягких от голубоватого света звёзд, сумасшедших от своего цвета, нашептывающих о воинах Куманского халифата, сражающихся с людоедами, духах, блуждающих в этих землях, ветрах, сдерживаемых колдовством, мираже Черхвалы, зачарованного города, который мечтают отыскать путешественники. Он уснул и проснулся военачальником с кожей, как красная глина, с аккуратной бородой, глазами, как первая трава. Его воинов разбили презренные людоеды Энго, началась песчаная буря, он избежал смерти, но затерялся в песках. Через несколько дней его нашел караван, который направлялся в халифат, и пораженный военачальник отправился с ним, чтобы принять наказание. В дороге он уснул и прибыл в город торговцем. Он увидел на уладасах, направляющихся во дворец халифа, громкого иностранца, одетого в пестрые красивые одежды, и неприметного господина с благородным лицом, и, подивившись на них, равнодушно отвернулся. Вечером глава гильдии купцов, который пригласил его разделить трапезу, крича с другого края бассейна, поведал, что из Соединённого Королевства приехали колдуны, чтобы просить у халифа помощи: в пустыне пропал их гражданин, уважаемый человек. Купец Омёр согласился, что, каким бы великим человеком не был тот гражданин, он уже погиб, да упокой его душу великие духи Хмиро. Омёр заночевал у гостеприимного главы гильдии, а утром загорелый слуга-мальчишка выскользнул с черного входа и нанялся на шхуну, идущую в Ташер.        Он рыбачил в Великом Средиземном море, и волны тихо плескались о борт его лодки. Вечером поднялся бесцветный морской ветер, и рыбак вытащил лодку на берег, выпрямился и замер, давая глазам отдохнуть на гребнях волн, залитых алым закатом. Они напомнили ему чужеземные пески, которых ему никогда не доводилось видеть на самом деле, но которые посещали его сны. Обернувшись, он вздрогнул: прямо за его спиной стоял высокий господин, наблюдающий за темными недрами волн, его профиль – «хищный», – подумал рыбак, – освещали последние лучи. Глаза незнакомца переместились с волн на его лицо, цвет их никак не угадывался, лишь было видно, как в тяжелых пытливых зрачках брыкалось красное умирающее солнце. Задумчивый, незнакомец заговорил: – Когда силы временно покинули меня, я уехал далеко от столицы и открыл трактир. На рассвете ловил рыбу, чтобы успеть почистить и запечь, а ночью, в темноте, спускался к морю, – мягко сказал он. – Помню, лунная дорога, сверкающая на черной поверхности, была похожа на Изумрудный огонь, мне все казалось, я могу ступить на нее и уйти за горизонт, туда, где садиться солнце. Тебе знакомо это чувство? Рыбак безразлично покачал головой: он не был мечтателем и не понимал их. – Я не дожидаюсь восхода луны и ухожу в сумерках, сколь бы удачен или скуден не был мой улов. – Могу я попросить составить мне компанию сегодня? – спросил господин. – Ночное море стоит того. Он снова покачал головой: – Мне жаль, но я не могу, – и пошел домой, и господин последовал за ним. Рыбак увязал пальцами босых ног в стынущем песке, а его высокий и худощавый спутник, кажется, касался земли подошвами сапог лишь изредка. Дом был в стороне от прочих. По-хорошему давно стоило его подкрасить, убрать осколки черепицы, сменить рассохшееся дерево оконных рам, но об этом рыбак задумался случайно и тут же выбросил из головы, когда едва не оступился: ступеньки выдолбленной каменной лестницы были узкими и округло стершимися по краям. На крыльце он обернулся к незваному спутнику. – У вас какое-то дело ко мне? Тот рассмеялся, словно услышал хорошую шутку. Отсмеявшись, сказал: – Тебе пора возвращаться, Макс. – Мое имя Бекирне, – раздраженно поправил рыбак. – И я уже дома. Господин вздохнул: заранее предугадал ответ и принял со смиренной досадой, только кратко оскалив зубы. Он оставил отеческий тон, обращение на «ты» и чужое имя так легко, словно был актером, поменявшим сценарий. – Не сердитесь на меня: мне говорили подождать еще, но я нетерпелив и любопытен, и только зря побеспокоил вас, – спокойно объяснил он. – Прощайте. Он развернулся и начал спускаться по узкой каменной лестнице, перепрыгивая через одну, а то и через две, как мальчишка, торопящийся по своим мальчишеским делам. Рыбак нерешительно взялся за ручку двери и оглянулся. Серебряные одежды незнакомца причудливо струились по его телу, как теплое течение, омывающее глубоководного обитателя. Бекирне кольнула беззлобная насмешка: ага, как будто ты вот так просто уйдешь, нет, ты же специально будешь скакать по этой лестнице, рискуя свернуть шею, пока я не передумаю. Угадать это было так окрыляюще легко, словно они были старыми-старыми друзьями, вновь сведенными судьбою. – Постойте! Тот слегка повернул голову, с любопытством взглянул вверх, замяв уголок губ, чтобы спрятать довольную ухмылку. – У меня давно не было гостей. Если вы не против, будьте моим гостем и разделите со мной ужин. Светлые глаза господина смягчились, ликование тихо улеглось в слабую улыбку. Бекирне очистил и промыл рыбу, а затем вышел во двор, чтобы приготовить ее на открытом огне. Он и гость сели у костра, окруженные старыми деревьями, отказавшимися плодоносить в этом сезоне, и звёздной ночью. – Вы знаете мое имя, но я не знаю вашего, – заметил старик, выкладывая рыбу на деревянные тарелки рядом со сладкими ягодами. Огонь освещал людей, ложась длинными оранжевыми полосами на лицевые выступы, и согревал прохладный воздух, трущийся об обнаженные короткими штанами щиколотки рыбака. – Можете звать меня Чиффа, это имя, которым меня звали прежде. Они споро расправились с бесхитростным ужином, Бекирне убрал тарелки, а Чиффа прикормил огонь искрами с рук. Он иногда поглядывал на старика, и не таясь, но словно украдкой: Бекирне постоянно чувствовал его взгляд, но поймать никак не мог. Он хотел спросить, как его нашли: он ведь и рыбачил на том берегу оттого, что там никогда никого не бывало, – но понимал, что не получит ответа. Было за полночь. Чиффа пожал его жилистую руку, покрытую пигментными пятнами, своей, худой и сильной. Рукой колдуна, подумал рыбак. – Берегите себя. Надеюсь, в следующий раз вы посмотрите со мной на ночное море. – Вряд ли. В следующий раз меня здесь не будет, – откровенно признался он. – Мы еще встретимся. Бекирне удивила его уверенность, он рефлекторно разжал ладонь. Чиффа бесстрастно отнял свою. – Хорошей ночи, Чиффа. – Вышло даже искренне: несмотря на все странности этого господина, он вызывал симпатию. – Хорошей ночи. Бекирне убрал посуду, затушил костер и лег спать.        Он двигался, стиснутый давлением со всех сторон, гладкий и вытянутый, как нить. Его глаза с безразличием таращились в никуда. Недалеко была стая мелких рыб, он чувствовал их, хотя его глаза видели вокруг лишь зеленоватое сверкание солнца в толще воды. Он плыл, шевеля плавниками, поднимался выше и вновь уходил вниз, глотая планктон.        Оживленный рыночный шум, многоголосый гул. Один кричит на другого, их перекрикивает третий, кто-то спрашивает, по чём поющие травы. Поток бормочущих голов. Топ-топ-топ. Ребенок кличет маму. Небо над рынком как душная простыня. – Ильхам! Словно скулящая под дверью собака, зовущая хозяина, юноша засмеялся истерично, громко, пронзительно. – Ильхам! – Мать дала ему пощечину. Дала звон в ушах, красноту щеки, а боли не было. – Да заткнись уже! Простите, простите, не знаю, что с ним случилось... Ильхам вывернулся из-под руки матери и, пригибаясь, выскочил в проход между прилавками. Под навесами лежали свежая рыба, специи, старинный антиквариат, продающийся за бесценок, волшебные вещи из Соединённого Королевства, табак, мёд и звериные шкуры, ковры и ткани из других стран. Ильхам промчался сквозь толпу, как ласточка, ныряющая в узкую расщелину между скал, держась за щеку и всё ещё смеясь с пунцовым от нехватки воздуха лицом. В глазах потемнело от быстрого бега, он зацепился за что-то, врезался в кого-то и рухнул вниз. Приступ смеха прошел – наверное, от неожиданности. – Я был рыбой, – деловито сказал Ильхам своей жертве. – Простите, что сбил с ног, я был взволнован этим откровением и не разбирал дороги. – Да ты сумасшедший, парень! – с изумлением, заглушившим гнев, понял сбитый бедолага. – Тебе надо лечиться, слышишь? Откуда ты сбежал? Тебя наверняка ищут! – воскликнул мужчина, с беспокойством посмотрев по сторонам большими близко посаженными глазами, которые вкупе с миниатюрным, редкостно изящным носом придавали ему вид избалованного отпрыска богатого семейства. – Уважаемые, нужна ваша помощь! Ильхам мигом вскочил на ноги и кинулся прочь, мимо круговерти цветных одежд и ароматов. Спустя какое-то время он остановился у виадука, прислонился к каменной стене и сполз вниз. – Я был рыбой, – как будто убеждая самого себя, произнес Ильхам. – Но я человек, и плавать умею только как жук, быстро-быстро перебирая руками и ногами. Теперь меня считают сумасшедшим. Подведя итог, он вытянул ноги и задрал лицо к белесому небу. «И почему небо белое, – лениво подумал Ильхам, – а не зеленое или желтое. Лучше бы, конечно, голубое. Да, голубое было бы очень хорошо». На солнце наползло кудрявое облачко, и лицу стало приятнее от тени. «Быть рыбой – это уже чересчур, – размышлял он, – никуда не годится: если бы меня кто-то съел: поймал, выпотрошил да и зажарил бы – и все, песенка спета». «Но ведь это не по-настоящему, – возразил сам себе Ильхам, – только видение, кто бы меня съел в видении?» «И это тоже ненастоящее», – подумал кто-то вместо него. «А что тогда настоящее?» Сердце забилось чаще. Вернее, два сердца. Ильхам приложил руки к груди и криво усмехнулся, карие глаза на мгновение стали белыми, даже зрачок помутнел, словно закрытый дымкой, – как захожий дух мертвеца моргнул. Из-за облака выглянуло солнце, и Ильхам увидел перед собой полупрозрачный силуэт чужеземца в черной мантии, присевшего на корточки и приставившего ко лбу ладонь козырьком, словно солнце могло помешать бестелесному духу. Даже прищурившись, Ильхам так и не смог разглядеть цвет его глаз, сквозь которые проглядывали засохшая грязь и меловой склон. – Тебе приснился мой сон о том, как я плыл в бирюзовой морской воде и ел какие-то водоросли. Не бойся, так иногда бывает. – И два сердца? – Всякое бывает, – рассеянно подтвердил чужеземец. Он становился все бледнее и бледнее, солнце выпаривало его, точно воду из белья, сушащегося на веревке. Вскоре Ильхам перестал различать контуры фигуры. Юноша прислушался к взволнованному перестуку единственного сердца в груди и с облегчением рассмеялся: все-таки два сердца, оба ноющие от потери, слишком тяжелы для человека. После ужина он сбегал с братом к реке, чтобы наскоро искупаться, и лег на берегу, с легкой завистью наблюдая, как брат, лежа на спине, расслабленно гребет длинными сильными руками. Рядом встал человек в мантии, похожей на одежду божества, которое Ильхам видел сегодня, но выглядивший совсем как человек: он не просвечивал, и Ильхам ясно видел его глаза. – Это твой новый облик? – юноша приподнялся на локтях, с любопытством оценивая черты подвижного лица, лучики морщин у глаз, складки у рта. Даже не улыбаясь, господин улыбался: таким добродушно-обаятельным было его лицо. Правда, острые скулы, цепкий взгляд вызывали чувство неправильности. – Забавно, – негромко и с иронией заметил незнакомец, – я собирался спросить примерно то же. – Ты тоже божество? – Значит, ты его видел, – удовлетворенно улыбнулся человек. – Неужели он почуял меня и сбежал? – Это я испугался его сна и того, что у меня два сердца, и он ушел. Незнакомец с интересом прищурил глаза и достал из кармана мантии трубку. Закурить он не успел: на берег вышел брат, и Ильхам с трепетом, но без удивления обнаружил, что незнакомца рядом больше нет.        Кабинка канатной дороги взбиралась вверх по тросу. Макс в оцепенении смотрел в окно, на приближающиеся крыши города в горах. Он прошел по сверкающему тёплому тротуару к столикам кафе, где сидел в прошлый раз, заказал кофе, отказался от еды, взъерошил волосы, стряхивая пену не своих воспоминаний, и прислушался. Неясный говор прохожих напоминал ненавязчивую мелодию: трель, долгие, постепенно затихающие звуки, звонко звучащая тишина. Когда принесли маленькую пухлую чашку с турецким кофе, Макс был готов. Серебристое облачко сидело за одним с ним столом, если, конечно, «сидеть» было уместно для сверкающего в полуденном свете привидения, и, кажется, нежно улыбалось ему. – Сначала я думала показаться тебе не так, но ты ведь успел принять, что всё изменилось, правда? Ты тоже изменился, Макс, плохо, что тебе было так больно, что ты сбежал в чужие жизни, лишь бы на время отказаться от своей... Но всё к лучшему, – облачко двинулось, и Макс представил, как Теххи тряхнула головой. – Все к лучшему в лучшем из миров, – машинально ответил он, усмехнулся себе. – Мне действительно было чертовски плохо, так плохо, что меня вовсе не стало, – он замолчал. – Когда я уезжал из Ехо, то сказал «прости» неведомо кому, теперь я уверен, что оно было для тебя. – Милый, за что ты извинялся? – За то, что не доеду. Подсознательно я знал, что собираюсь сбежать. Туман собрался в лицо Теххи, которая печально улыбнулась ему. – Я тоже сбежала. Откровенно говоря, у меня сдали нервы, когда я поняла, что Анавуайана скоро доберется до меня. Знаешь, Макс, она ведь могла убить меня по-настоящему, как обычного человека. Если бы я сказала тебе, что ухожу, ты мог решить, что у тебя ничего не осталось: ни меня, ни Ехо. – Я и решил, – согласился Макс. Солнце сошло с верхней точки, и тени удлинились. Макс вспомнил о кофе и том, что не пил его целую вечность. Он сделал первый горький глоток, и это была та горечь, которая окончательно отрезвила его. – Можно я когда-нибудь приду навестить тебя снова? – Может быть, я и сама тебя навещу, – эхом откликнулась Теххи. – Давай прогуляемся, Макс. Жители Города в горах шли мимо по своим загадочным делам. Ветер трепал капюшоны их просторных плащей, смесь капюшонов, какие носят шимарские горцы, и лоохи. – Куда ты потом? – проницательно спросила Теххи. – Видимо, к морю, – вздохнул Макс. К вечеру Теххи истаяла, обняв его теплым ветерком. Он даже не успел понять, что они попрощались. Он сел в скрипнувшую кабинку, и она пришла в движение. За окном медленно светлела темнота, внизу – бездна, превратившаяся в береговую линию. Дремлющая поверхность моря простиралась до горизонта живой, подвижной тьмой, от неразличимой границы с небом разливалось сияние круглой зеленоватой луны. Вода шептала ласково и прохладно истории, которые не понять человеку, не говорящему на языке стихии. Макс спрыгнул на песок, сбросил сапоги и зашел в воду по щиколотки. – Наконец ты вспомнил, как выглядят твои лицо и жизнь, – проворчал Джуффин за его спиной. – Хорошего понемножку, – усмехнулся Макс. – Хотя мне действительно понравилось рыбачить, пожалуй, это был один из лучших дней. Кстати, я вспомнил, что видел Мелифаро и Кофу в Куманском халифате. Что они там делали? Очередной Мятежный Магистр накуролесил в Ехо и сбежал? – Лучше и не опишешь, сэр Мятежный Магистр. Макс повернулся к Джуффину, старательно делая виноватое лицо. Джуффин снисходительно приподнял брови. Пока Макс бродил вдоль кромки берега, взметая черные и изумрудные брызги, он раскуривал трубку. Серый дым вился вокруг него, скручиваясь в маленькие вихри внутри больших. Он тянул тишину, разматывал недосказанность чуткими пальцами, ждал вопроса. Макс стал обуваться, с пыхтением стряхивая песок то с одной стопы, то с другой. Он не хотел ничего спрашивать. – Помнится, вы говорили, что запекали рыбу, когда держали трактир. – Ты уже забыл, как готовить? – с разочарованием спросил Джуффин. – Забыть, может, и не забыл, а за сохранность наших желудков не ручаюсь. Джуффин рассмеялся. Макс обжегся об этот смех: такие неприкрытые легкость и «я скучал» были в нем. Они двинулись прочь от моря, темный и светлый силуэт, ослепительный в сиянии луны. Что-то действительно изменилось, про себя заметил Макс, прислушиваясь к своим сердцам: оба бились взволновано, учащенно, сильно, так, что он слышал их, чувствовал горлом. Он решил разобраться с этим позже – лучше завтра, которое никогда не наступит – и огляделся. – Кажется, я без понятия, как нам выбираться отсюда: кабинка, на которой я приехал, куда-то делась. – Тоже мне проблема, – отмахнулся Джуффин. – Давай руку, проведу тебя Темным Путем. Гостиная Джуффина, светлая и пустая, сменила пляж. – Подумал, что тебе пока не стоит оставаться одному, – пояснил Джуффин, отшагивая назад. – Я рад, что ты вернулся, Макс. Он коснулся Максовой макушки тяжёлой ладонью, и глаза его были такими же мягкими, как в ночь, когда рыбак Бекирне пригласил его в дом.