Наш дом...

— Наш дом...— сказал Леви, предплечьем вытирая пот со лба. — Наш дом,— с улыбкой отозвалась Микаса, подцепила пальцами пальцы и нежно сжала. Она стояла немного позади и смотрела на небольшой домик из сруба: к последнему бревну, Леви, казалось, стал настолько искусен в плотническом мастерстве, что смог бы смастерить целый дворец. Теперь осталось лишь установить створки низкой калитки— последний взмах кисти умелого художника и окончание многолетней работы: удовлетворение, затаённое внутри трепетное счастье и желание творить больше прежнего. Они закончили. Это их дом. С верандой и вспаханной землёй по сторонам узкой, мощёной разномастными камнями дорожки. Ступеньками из жёлтой сосны и вкраплениями коричневых колец. Балюстрада— украшение небольшого крыльца, обвитая виноградом и хмелем, чьи жгучие гибкие лозы обнимали выступ карниза. Промасленная бочка для сбора дождевой воды возвышалась на добротно сбитой высокой конструкции из толстых досок, к ней тянулся водосток. От неё отходил шланг и вился прямиком под окно с резными распахнутыми ставнями и такой же резной диадемой, венчающей чистое стекло с зеленоватым переливом. На подоконнике в высоком глиняном горшке пушистыми кисточками стеблей розмарин приветствовал солнце. Неподалёку звенел ручеёк, рассыпаясь хрусталём по маслящимся проступающей смолой доскам пола. Сквозняк забирался в распахнутое окно и выходил через открытую настежь дверь, игриво задевая невесомую тюль. Микаса взбежала по ступенькам, крутанулась. Разметалась юбка мягко серого простого платья. Встала на носочки босых ног, пытаясь дотянутся до потолка. Тут же опустилась, закинула руки за спину и наклонилась, заглядывая в лицо Леви. Глаза её искрились лучезарной, озорной улыбкой и говорили намного больше, чем привычная полуулыбка губ. И когда полуулыбка стала для неё привычной? Ровно вместе с его собственной полуулыбкой. Подтверждая собственные мысли, Леви покачал головой, пряча нахлынувшую радость. Микаса коснулась его щеки и, не дождавшись взгляда, убежала к ворчащему, исходящему паром чайнику. Леви только протянул руку, но схватил лишь воздух. Открыл беспалую ладонь, от работы красную и мозолистую. Раны зарубцевались, надёжно скрылись под толстым слоем наросшей кожи. Нога дала о себе знать, стоило подняться на первую ступеньку, но также быстро отпустила, как добрый друг напоминающий о главном, но не досаждающий замечаниями. Микаса ловко разливала чай по фарфоровым чашкам с изящными витиеватыми ручками, сужающимися к концу. Кто бы мог подумать, что мир всё же станет прежним. И будут ходить паромы и поезда. Соль сможет позволить каждый. И вот такие чашки с Хизуру. Леви следил за светлым и мягким лицом, не мог поверить, что минуло столько зим и лет со дня, когда рухнул мир. Рухнул, чтобы возродится. Она совсем не поменялась, только лучики у глаз и тень у уголков губ облагораживали, подчёркивали, не умаляя прекрасного. А внутри и вовсе стала младше, будто наконец могла прожить юность так, как положено. Она расцвела. — Вот,— она поставила перед ним горячий фарфор, в чае плавали вытянутые листики чабреца.— Леви, ты чего? Коснулась его шеи теплом. — Сложно поверить. Микаса взъерошила волосы, они упали неряшливо, очерчивая овал загоревшего лица. — А ты не верь, смотри,— она провела рукой, обводя взглядом комнату. Ветерок вновь тронул тюль. Леви ответил ей мягкой улыбкой. — Я тебя люблю,— сказала она и повисла на его плечах, зарываясь в горячую шею, вдыхая тёплый запах свежего пота. Он ответил ей просто: провёл по волосам и коснулся губами виска. Выдохнул и прикрыл веки. Усталость разливалась приятной тяжестью и расходилась тёплыми волнами, вместе с жаром выпитого чая. — Пойдём за водой?— спросила Микаса ему в шею. Леви не открывал глаз, углубился в ощущения: прохладного дыхания, аромату горячей земли и мягкости объятий. — Пойдём,— проворчал он ей в висок, наигранно недовольно, не изменяя привычке. Микаса поцеловала его в щёку, поднялась, расправила платье и глотнула подостывший чай. Тропинка вилась примятой травой среди хвои и листвы. Шелесту лёгких шагов аккомпанировал блестящий ленточкой ручеёк, урчащий и живой. Микаса так и хотела побежать с ним наперегонки. — Леви, сними обувь,— сказала Микаса, не оборачиваясь. — Микаса,— буркнул он многозначительно. — Сними,— повернулась она, громыхнув вёдрами. Пятилась, не сбавляя темп и не боясь оступится. Леви нахмурился, наигранно и совсем быстро сдался. Складка у бровей разгладилась, уступая место ласковому блику взгляда. Обувь осталась лежать на тропинке, а Микаса всё также шла спиной, любуясь как молодая трава и прошлогодняя листва обнимает белые ступни, ярко очерченные тёмно-зелёным контуром лесного полумрака. — Чувствуешь?— спросила она. — Чувствую. Вышли там, где ручеёк собирался в овраге зеркалом небольшого озерца. Хрусталь воды пела прохладой, забирая летний зной уходящего дня. Микаса набрала воды, спустившись на вторую ступень сплетённых корней, и взглянула на Леви, черпающем, казалось, густой воздух. Брызги взметнулись, орошая тонкий хлопок белой рубашки россыпью чёрного оникса. Леви поднял взгляд, намокшие прядки прилипли ко лбу, а по щеке скользнула капля, повиснув на подбородке. Микаса улыбнулась: теперь губы её раскрылись, открывая широкую полную счастья улыбку. Сквозь пальцы её струились прозрачные змейки, стремясь вернуться в поток таких же прозрачных и вёртких родичей. Леви оставил ведро, не выпуская из вида отродье. Зачерпнул здоровой рукой густой призрак тумана, отвёл взгляд на долю секунды и в миг звонкого смеха стал абсолютно мокрый. Глаза сами сомкнулись, когда холод только коснулся кожи, а потом весёлая улыбка поселила на губах— признак попытки сдержать непослушный смех. Одежда отяжелела и тянула к земле. Леви смахнул воду с лица и хохотнул, завидев озорство в сером взгляде. А потом всплеск воды, только шаг и он рядом, только миг и она уже в воде: задыхается от резкого холода, молния стремится по спине, спазмом и расслаблением, даря приятное. Они поднялись по свитым из корней ступеням: мокрые, запыхавшиеся и счастливые. Потоком стекала вода, что прорастёт новой травой по кромке скромного озера. Рухнули на тёплую землю, возбуждение сменилось негой на грани усталости. Ткань липла к телу и морозила, гусиная кожа покрывала руки и шею. Микаса освободилась от платья и раскинула его на траве: белая с крошкой чёрного турмалина родинок на спине и плечах, будто светилась в контрасте тенистого леса: нимфа из народных сказаний. Леви снял рубашку и штаны. Холод отступил, нежный тёплый ветерок касался кожи, грея заиндевелую кровь. Он оглянулся на бескрайний лабиринт деревьев и мерцающего, льющегося сквозь кроны янтарного света. Это их мир. Мир, в котором легко дышать, легко любить, легко быть счастливым. Вернулся к Микасе, зачарованный светящиеся блики осколков солнца на коже и волосах. Ручей всё пел им, а ветер согревал и тормошил. Земля влекла мягкость прелых листьев и юных трав. Леви лёг, закинув руки за голову, обратил взгляд к витражу неба в обрамлении густых крон. Микаса легла рядом, он чувствовал прохладу её плеча и шум дыхания. — И как мы теперь пойдём обратно?— сказал Леви, всё также наблюдая за игрой подвижных ветвей. — Так и пойдём,—  в её голосе слышался смех.— Хорошо жить вот так,— она выставила руку, пытаясь схватить небо и кроны. — Как? — Свободно. Леви понимающе усмехнулся. Она опустила руку на грудь. — Я замёрзла,— сказала она без тени огорчения и прижалась влажной щекой к его плечу. Птичья трель эхом пробежала по лесу, вместе со стремительным рывком игривого ветра, качнувшего кроны в такт мелодии. Певунье ответили другие и лес превратился в симфонию зеркальных перезвонов. Леви повернулся на бок и обнял Микасу. Она быстро прильнула к горячей груди: всё ещё влажная, с разметавшимися угольными волосами, треугольниками слипшихся ресниц и смешно взъерошенными бровями— походила на попавшего под дождь воронёнка. Микаса коснулась губами ямочки на шее и прошлась вверх по линии до черты подбородка, собирая ещё не высохшие капли хрусталя, а потом целовала его губы шершавые от трещины шрама, но горячие и мягкие, податливые. Освободилась из объятий, улыбнулась щурясь. Поднялась. Отвернулась, встала на носочки, покачиваясь шагала к роднику. Леви поднялся на локтях, следя за её движениями: невесомая, сказочное создание, и сейчас, вдали от посторонних глаз и тяжести пепла воспоминаний, превращение произошло. Микаса напевала, заворожённая ритмами щебета птиц и гулом ручья. Села на край, потом спустилась, совсем скрывшись. Леви последовал за ней. Переливы лентами бисера оплетали её руки, грудь, вились ожерельем у шеи и венцом на волосах. По лицу вуалью текла вода, на миг высекая его из мрамора. — Ты же замёрзла,— сказал Леви. Микаса открыла глаза, на ресницах застыли капли кварца и альбита, но стоило ей моргнуть, и те вновь обращались водой. — Согрелась,— отозвалась Микаса. — И хочешь опять замёрзнуть? — Чтобы опять согреться. Леви протянул ей руку и помог подняться. Микаса опустилась на него, поцеловала. Леви провёл рукой по спине, встречая привычные и любимые бугорки старых шрамов. Остановился, чувственно сжимая мягкую талию. Микаса подалась вперёд, подталкивая Леви опуститься на тёплую перину согретой земли. Она вся сияла отблеском кренившегося к закату солнца, облечённая в рясу из тумана расшитого алмазами и бледным сапфиром. Их скрывал балдахин сплетённых ветвей и летней тени. У груди её расходились белые нити. Леви поцеловал прохладную кожу. Микаса помедлила. Поднялась и опять опустилась. Колени ранила сухая хвоя и мелкие щепки, камешки. Лес дышал и ухал совами, задыхаясь, переходя в протяжный приглушённый стон, гнущейся под натиском ветра сосны, метаясь мотыльком и растворяясь в пустоте. Микаса сжимала пальцами его плечи, а взглядом упивалась лазурью светлых, морских глаз. Леви целовал нежную кожу внутренней стороны предплечья, проходясь по струнам сухожилий и зеленоватой лозы вен. Микаса изогнулась, наклонилась, позволяя коснуться губами груди, следуя всё той же дорожкой зелёной вязи, проступающей на прозрачной коже. Напряжение лопнуло, освободило затаённое дыхание и развеялось, оседая невидимым покровом. Они возвращались в густых сумерках пряного вечера, наполненных мёдом трав, чёрной смородины и звоном насекомых. Душица, мята по кромке ручейка, кипрей, в котором тонули сосны и прятались лисы. Натёртые и красные колени, будто розы на бледном стебле, они рассказывали историю рождения. Тропинка вывела их к низкому забору с распахнутыми створками калитки, дом встречал их открытой дверью и остывшим чаем. «Наш дом...»— подумали они и улыбнулись, застыли на мгновение, не решаясь проверять истину суждения, но перешли черту и шагнули навстречу объятьям. Микаса закрыла окна и дверь, в дом уже начал проникать ночной холод, вился в ногах, пытался согреться и кусал пальцы. Дрова шипели, стреляли, пламя разгоралось, красило янтарём комнату. Леви поднялся, отряхнул руки и вернул спички на каминную полку. Чугунная плита грела котелок, тот исходил паром и бурчал, подскакивая крышкой. Микаса взяла деревянную ложку, опустила и принялась размешивать густой джем из красной смородины, с мелкими звёздами светлых семян. Отставила на подставку из среза сосны, по которому можно было сосчитать зимы. Открыла духовку, вынула противень с румяными рогаликами из кукурузной и пшеничной муки на виноградной закваске. Смазала топленным маслом, посыпала крошкой лещины и, накрыв полотенцем, оставила доходить. Леви вырезал свисток из прутика липы, ловко орудуя узловатыми пальцами. Семнадцать лет и он приноровился к неполному комплекту. Прошлая жизнь вспоминалась с трудом: через дымку и толщу воды, но совсем забыть её не могли и не хотели. Только после горечи, на языке осталась только сладость солнечных моментов, которые так или иначе проглядывали сквозь череду пасмурных лет. Микаса и Леви переглянулись, думали об одном и том же, улыбнулись друг другу ласково и грустно. Они помнят. Помнят, но будут жить и мечтать, смеяться, петь, танцевать, касаться прохладной утренней росы и околдованные небом, смотреть на звёзды, слушать птиц, чувствовать как рыхлая земля податливо мнётся в шершавых руках, нагретая, влажная, комковатая. Они вернут себе юность и детство, которой лишили их обстоятельства. Уже возвращают. Леви дунул в свисток, воздух вырвался не издав ни звука— нужно понять проблему. Микаса поставила чай, размешала мёд и смахнула со стола в ладонь стружку. Положила в глиняную миску рогалики, а в ту, что поменьше, налила джем, сахарной ниточной тянувшийся с края котелка. Сладкий горячий чай, мягкие с песочной корочкой рогалики. Микаса зачерпнула ложкой рубиновый джем: кислый, медовый с едва уловимой горчинкой. После ужина Микаса освободила от скорлупок миску собранного утром фундука, а Леви мыл посуду в железном тазу и складывал на самодельную полочку сушилки. Скорлупу она бережно ссыпала в большую деревянную бочку с тугими железными кольцами, та была заполнена наполовину, а по весне всё это уйдёт в землю: земля ты и в землю отойдёшь, возвратишься и прорастёшь вновь ещё более прекрасная, продолжая жить в последователях, в юных ростках. Леви отёр насухо мягкие от тёплой воды и мыла руки. С тарелок стекали капли, падали в поддон, выбивая причудливые ритмы. Взял книгу в холщовом переплёте с дубового стеллажа. Микаса принялась за шитьё, проходилась стежками по льняной выбеленной ткани будущей скатерти. Леви читал, а в камине гудело и металось пламя. Отложив шитьё Микаса подошла к Леви и тронула плечо. Он опустил книжку на тумбочку, заглядывая в её лицо. Микаса села ему на колени, обвила руками шею и прижалась щекой к виску. Леви смотрел, как языки пламени танцуют за стеклом, сцепив руки в замок, касаясь юбки платья. За окном свистел ветер— менялась погода, горели брызгами ключевой воды звёзды, сплетаясь в созвездия, играли сверчки и шуршали мыши. На землю опускалась тёплая летняя ночь. Пахло свежей сосной и ветками полыни, что устилала углы. Прохлада щекотала листья дуба, груши и вишни, заставляя смеяться, шурша кроной. А в доме горел очаг, рождал трепетавшую крыльями бабочку, высеченную из огненного опала и мандаринового граната. — Наш дом,— ласково жавшись к нему, прошептала Микаса. — Наш дом,— шепнул в ответ Леви, обнимая её всё крепче, всё нежнее...