Часть 17

      Я стою на краю.       Под ногами — бетон, а под пальцами — смерть.       Моя смерть.       Небо над головой будто выгорело. И только камень в моих руках всё ещё пульсирует… как чьё-то сердце. Не моё. Это сердце боли, ярости, разрушения. Его дыхание — огонь, и он выжигает меня изнутри.       Я не чувствую пальцев. Кровь стекает по запястью, обжигает кожу.       Лёгкие дрожат, будто я вдыхаю пепел.              Но я держу его.              Гордо держу его над головой ради спасения. Не себя, а других людей.              Передо мной — город.              Мой город. Тот, который я когда-то предала.       Который сжигала, разрушала, ломала, думая, что мщу. Думая, что это справедливо.       Я помню, как кричали дети. Как рушились улицы.       Я была пустой. Ломкой. Ядом.       Я мстила, чтобы забыть, то что чувствую на самом деле.       Но он…       Он пришёл в эту тьму.       Он тянул ко мне руки, когда я вцеплялась в нож.              Он говорил, теплые слова, тогда когда я огрызалась.                    Он боролся за меня.       Но достойна ли я этого?       И всё же он не сдался.       Он выбрал меня.       Я помню его смех. Его голос. Его глаза — зелёные, полные надежды, даже тогда, когда мир рушился.       Я помню, как впервые поняла: я больше не хочу умирать.       Я хочу жить. Для него.       С ним.       Но сейчас… я должна отдать свою жизнь за других.       За детей, которые не должны бояться.       За улицы, которые не должны пылать.       За свет, который должен остаться, после того как я исчезну.       Я держу камень над головой.       Тело ломает судорогой.       Из носа идёт кровь. Из ушей. Изо рта. Каждая клетка орёт: “Отпусти его!”       Но я стою.       Стойко, без доли сомнения.       Титаны замирают.       И медленно, словно и вправду слышат меня — поворачиваются. Один. Второй. Десятый. Целая армия.       Они уходят.       А вместе с ними — всё, что связывало меня с прошлым.       Я больше не та, что строила свою силу на страхе. Я больше не Молчаливая, не посланница Кристального короля.       Я Харуми Айстер.       И я отдам свою жизнь, что бы «завтра» наступило.       Ллойд…       Наверняка он видит всё это.       Как бы мне хотелось что бы он знал:       Я не боюсь смерти. Но боюсь потерять Его.       И если это конец…       Пусть он будет красивым.       Пусть он запомнит меня той кем я стала благодаря ему…

      В ушах звенит, в глазах темнеет.

А душа наконец обретает покой.

      Камень рассыпался в пыль, и вместе с ним — надежда на то, что она выживет.       Харуми лежала на холодной крыше, её белоснежные волосы раскинулись, как крылья, вокруг лица, по которому всё ещё текла кровь. Глаза были закрыты, губы чуть приоткрыты, а тело — безжизненное, но будто всё ещё хранившее в себе отблеск той силы, которую она только что вложила в спасение города.       Ниндзя не верили, не понимали до конца, что только что произошло.       Ллойд уже был рядом. Он подбежал к ней, упал на колени, подхватил её, осторожно приподняв, будто боялся, что может сделать ей больно даже после смерти.       Он обнял её крепко, как будто мог согреть, вернуть, заставить сердце снова биться.       — Нет… нет, Руми, — горько шептал он. — Не делай этого снова… не оставляй меня, прошу… я… я же обещал тебя защитить…       Слёзы катились по его щекам и падали на её лицо. Он гладил её по щеке, по волосам, надеясь на хоть какой-то отклик, хоть на малейший вдох, но в ответ — только тишина.       Остальные подошли ближе, но никто не решался сказать ни слова.       Ния прижалась к плечу Джея и отвернувшись, не выдержала — её сотрясали беззвучные рыдания.       Кай стоял рядом, сжав кулаки. Его обычно пылающий взгляд был потухшим, печальным, и он, отвернувшись, только тихо произнес сквозь стиснутые зубы:       — Чёрт… она ведь… спасла нас.       Зейн опустил голову. Коул стоял поникшим. Даже Пиксель, обычно сдержанная, тихо отвела взгляд.       И вот тогда — медленно, с другой стороны крыши — поднялись Гармадон и Мисако, что до этого помогали эвакуировать мирных жителей.       Они стояли молча, наблюдая за сыном, скорбящим над телом той, кого он так любил.       Мисако прикрыла рот ладонью, и подошла ближе к мужу, не отрывая взгляд от сына.       Гармадон крепко прижал её к себе, за плечи. Он ничего не говорил. Он просто смотрел.       С болью. С уважением. И с сожалением, что не смог изменить ход событий.       — Я не смог тебя уберечь… — прошептал Ллойд, вновь прижимая Харуми к себе. — Прости… пожалуйста… прости меня…       Он закрыл глаза, сотрясаясь от всхлипов.       Тишина повисла над крышей, над городом, над всем Ниндзяго.       Это была тишина потерь. Но и тишина победы.       Прямая трансляция которую запустил Нокс, всё ещё продолжалась.       Весь город увидел, по истине, героический поступок бывшей злодейки.       Она спасла их. Всех.       И в каком-то смысле спасла себя, искупила свои грехи.       И наконец, простила себя.       Вот только за это она расплатилась своей жизнью.       Последователи Нокса стояли в стороне, начиная осознавать что произошло, и как они в этом участвовали.       Казалось бы:       Вот их злейший враг лежит. Она повержена, она мертва. Но почему тогда их души не успокоились?       Может эта девушка и не такая уж и плохая? Может в ней есть что-то человеческое?       Да, есть. И побольше чем в них. Они слепо доверились тому кто пообещал им убийство бывшей принцессы. Они повелись, прекрасна понимая — это не правосудие, это — безумие. Но они всё равно не отступили.       К зданию уже стали подъезжать полицейские машины, что бы арестовать Нокса, и его шайку, не до "мстителей".       Люди в чёрных капюшонах смирились со своей судьбой, и сами стали спускаться в низ с поднятыми руками.       Нокс же не мог смириться с порождением, и в прорыве злости спрыгнул с крыши.       Спасательная бригада, что приехала в след за полицией предсказала подобное, и словили Нокса на специальную огромную подушку.       Нокс кричал, истерил, порой безумно смеялся. Вот только некому не были до него дела.       Герои Ниндзяго переживали настоящую трагедию.       Смерть. Для кого-то товарища, для кого-то дочери, пусть и не родной, для кого-то друга, для одного из них, Возлюбленной.       Харуми лежала в его объятиях — тихая, безжизненная, будто исчезнувшая в этом порыве света, которым она только что спасла город. Ллойд не отпускал её. Он шептал, просил, умолял, чтобы она вернулась… хоть на миг… хоть на один вдох…