Зима и санки

      Снег всегда казался Габриэлю знакомым. Будто видел он эти маленькие хлопья где-то еще, давным-давно, еще до своего создания. Было ли это чувство вызвано воспоминаниями, которых он в какой-то момент лишился, или тем человеческим, необъяснимым и иррациональным, он сказать точно не мог. Но чувствовал, что в метели, в паре изо рта, в хрусте снега пряталась история, истина.       Он решил, что любит зиму.       Зимой отмечают Новый Год, этот праздник ему тоже нравился. Было что-то в этой суете, что вызывало в нем детскую радость. Может, это были фейерверки, которые покупали Феликс и Федор каждый год. Они с приятным шумом мчались вверх, к темному небу, и взрывались в цветном калейдоскопе, освещая все вокруг. Может, дело было в мандаринах, сладких и ароматных. Под конец декабря вся квартира пахла мандаринами, на столе всегда лежали оранжевые кожурки. А может, всему виной было тепло в квартире. К последнему месяцу года обязательно включали батареи, и внутри становилось чуть ли не душно.       Зимой утро темное-темное. Габриэль по привычке вставал раньше всех, и каждый раз удивлялся темной спальне. На улице все еще горели уличные лампы, и при их свете можно было разглядеть падающий снег.       Габриэль любил зиму.       Однажды, клоны собрались на горку, подальше от города. Ехали на поезде, на том настаивали червовые. Романтика, атмосфера, что еще нужно человеку, чтобы быть счастливым? Взяли с собой лыжи, санки и коньки.       Конькам применение найти не удалось, так как лед был полностью спрятан под снегом, да и Куромаку предупредил, что какой-то он недостаточно толстый. Начали подниматься на вершину. Лыжи, коих было две пары, достались Пику и Ромео. Куромаку и Данте решили наблюдать за происходящим со скамеек. Санки были небольшие, на них уместить двоих было бы чудом, и борьба за них оказалось страшной. Феликс и Вару кататься вместе не хотели, потому спорили, кому что достанется. Зонтик хотел присоединиться к спокойно сидящим Данте и Куромаку, но червовый и пиковый валеты как-то умудрились вплести бедного Зонтика в свой спор. Габриэль, который за спором не следил и прослушал, о чем он был, взял санки себе, когда никто не видел. Присвоил он их не в тайне, но так вышло, что никто этого не заметил.       На вершине эльфик осторожно сел на санки, оттолкнулся, и скатился вниз. Вслед ему кричали Феликс и Вару, заметившие кражу. Но то было там, далеко, а здесь в лицо бил колючий морозный ветер, и мир был белый-белый.       Тогда мир настоящий на небольшое мгновение стал переливаться с миром прошлого, и ветер стал дуть сильнее. В новом, – скорее в забытом старом, – мире Габриэль все так же спускался вниз по горке, и яркая улыбка сияла на его лице. Позади него, прижавшись, сидел кто-то еще, маленький и теплый. И ветер свистел им в дорогу, и был день светел и ясен. Санки, или что-то отдаленно похожее на них, змейкой скользили по снегу быстро-быстро, и казалось, что никогда не остановятся.       Остановились. На долю секунды послышался треск и дети ушли на дно.       Хорошо, что в настоящем Габриэль был один. Он, будто очнувшись ото сна, удивленно смотрел вверх, на свет, просачивающийся из-за проруби. Было холодно до чертиков, не хватало воздуха. Он протянул руку к свету, и… кто-то бросился к нему и схватил за руку. Вытащили.       Клоны немедленно побежали к ближайшему дому, а оттуда на такси, перед этим высушив Габриэля, уехали обратно к себе. Валет бубен слег с температурой, но с ним рядом всегда были остальные.       – Как ты умудрился? – вздыхал Куромаку, но звучать строго у него никак не получалось.       – Дурень, предупреждали же, что в той стороне лед ненадежный! – бурчал Пик, сидя поблизости.       – Это карма! – отшучивался Вару.       – Сказал бы, что тоже хотел, мы бы все вместе покатались! – со слезами говорил Феликс.       – Габриэль, выздоравливай, – взволнованно шептал Зонтик, меняя влажное полотенце на голове.       Данте ничего не говорил, но было видно, что тоже волнуется.       Габриэля же все не оставлял тот сон, то виденье… что это было? Когда и где это было? Выжили ли те незнакомцы? С этими рассуждениями он засыпал, и последнее, что ему подумалось, было то, что и тогда он очень любил зиму.