Часть 14. Самый счастливый день жизни (бонус)

      Он бил ее, пока не потемнело в глазах. У него. У нее в глазах потемнело уже давным-давно.       Казалось, вся ее грудная клетка, спина, бока превратились в один сплошной синяк. Она едва дышала, причем дышала поверхностно, а потом, увидев на его столе канцелярский ножик, попыталась воткнуть ему в грудь.       Выбить ножик из руки не было проблемой, но вот незадача — он вонзился ей в шею, а она, то ли вольно, то ли невольно, загнала его чуть глубже. Труп, истекший кровью, еще долго стоял перед его глазами.       Скорее всего, объясниться за труп с ножевым ранением ему бы удалось: да, какая-то идиотка хотела его убить, он оборонялся, вот так все вышло… Может, дело бы даже не вышло за пределы жандармерии — ну что поделать, бывает и такое. Тем более, что она приехала в город из провинции и вряд ли бы кто-то требовал детального расследования и возможного наказания виновного.       Но скрывать побои — это уже перебор. Захар, с трудом балансируя на грани просто непристойных выражений и брани пьяного извозчика, буквально потребовал от начальства выяснения обстоятельств. А то что это такое: его, Захара, постоянно понижают в звании за практически каждые побои, а этот Филатов останется безнаказанным!       Его допрашивали всю ночь, периодически сменяя друг друга. Филатов твердо стоял на том, что даже не представляет, откуда синяки у этой барышни, а потом, чувствуя, что уже может «поплыть» и контролировать себя гораздо сложнее, сперва отказался отвечать, сославшись на усталость и желание спать, а потом бросил керосиновую лампу о стену.       Пожар не начался, но ему недвусмысленно намекнули, что за такие фокусы можно отхватить, но без наличия синяков, что недоказуемо, в отличие от его, Филатова, методов.       — Мне надоело, — наконец, сказал Филатов и окончательно прекратил отвечать на все вопросы.       Он придремал, сидя на стуле. Сперва перед глазами появилась Елена Филипповна. Будто пришедшая в жандармерию, наряженная в свою лучшую сорочку и чуть укоризненно качающая головой.       — Лена, прости, — вполне искренне сказал Филатов и вдруг увидел, что Елена Филипповна будто держит на уроках маленькую Лизочку, а рядом с ней другие дети, будто от Филатова, но гораздо старше. Мальчик лет трех, девочка лет пяти, еще одна девочка лет девяти, мальчик лет десяти…       — Ты нас бросил, ты меня предал, — укоризненно произнесла Елена Филипповна и будто пропала, растворилась в воздухе.       Он ехал в поезде, но не в арестантском вагоне, а в купе. Его «сторожа», казалось, смотрели на него с пренебрежением, но это было лучше, нежели некоторые взгляды в городе. Казалось, многие смотрели на него и хотели сказать: «Наконец-то этот взяточник и развратник за решеткой, наконец-то получил по заслугам!»       Свои восемь лет каторги из десяти возможных — в суде пожалели за длительную относительно добросовестную службу — он получил за другое. История с Евдокией всплыла неожиданно во время проверки гибели той самой первой подследственной.       Евдокия насоздавала листовок, призывающих к бунту против Государя, активно их распространяла и была поймана Филатовым. Памятуя о их прошлой встрече, Филатов не особенно верил в боли в сердце Евдокии. Однако Евдокия умерла во время откупа и Филатов, еще не поняв, что произошло, не сразу слез с уже мертвого тела. Казалось, этот эпизод не должен был стать достоянием общественности, но обстоятельства сложились не в его пользу. И вместо, максимум, церковного покаяния за совокупление с уже умершей, всплыла правда про попытку утаить преступление.       Елена Филипповна пришла к нему лишь однажды, что было для нее нехарактерно: сказала, что благодарна за годы в счастье семейной жизни, но в Сибирь за ним не поедет, поэтому будет требовать развод. Такого предательства Филатов не ожидал и рассчитывал, конечно, не на то, что супруга приедет к нему, но как минимум на то, что она будет выхлопатывать ему возвращение в город через четыре года каторги и выхода на поселение, честно дождется его в его же доме.       «Огорчила ты меня, Лена», — хотел сказать Филатов, но передумал — к чему ругаться напоследок? А вдруг Елена Филипповна остынет, передумает, будет ему писать, а потом займется вопросами его возвращения в город?       — Прости, виноват перед тобой, — коротко ответил Филатов.       Он проснулся в жандармерии в рабочем кабинете — хотел вернуться домой после тяжелого допроса, но прикорнул. Это был самый счастливый день в его жизни: он пойдет домой, а не отправится по этапу.       «Да хоть ебитесь вы в жопу — не мое дело!» — подумал Филатов и решил, что не будет выбивать показания из двух курсистов — мало ли что, а вдруг все пойдет не по плану и сон станет вещим?       Донельзя счастливый Филатов вышел на улицу и направился домой, к любимой жене и семье.