III. Замигает свет

Она не видела очами. Казалось — рождена была слепой, Но могла смотреть часами Душой внутри меня настрой.

«Она не видела очами»‎

Стихотворение авторского сочинения.

      Леонардо насадил на вилку кусочек чуть остывшей лазаньи и отправил в рот. С каждым разом стряпня Микеланджело поражала вкусовые рецепторы всё больше и больше. В пятнадцать лет он почти что спалил кухню, пытаясь приготовить что-нибудь съестное без настоятельств отца. Сейчас же, в двадцать три года, он подобно известнейшему шефу времён спокойно экспериментировал и радовал братьев кулинарными новинками в стенах их логова. Однако, несмотря на найденное увлечение помимо беспечного времяпровождения с комиксами, чувство некоторого подозрения не отпускало лидера. В последние месяцы Микеланджело изменился: его постоянная занятость на кухне и обилие такого блюда, как лазаньи, вызывало неоднозначные мысли. Почему он так много готовил, изо дня в день насыщая прохладный воздух «дома» соблазнительными запахами? Почему он всегда готовил именно лазанью?       — Кому добавки? — Микеланджело обернулся через плечо, будто зная, что несколько секунд назад Рафаэль прикончил внушительную порцию обеда.       Леонардо медленно поднял глаза, будучи ещё во власти внутренних раздумий. Никто из присутствующих не задавался похожим вопросом. Донателло, как заведено, самый первый ретировался в лабораторию, предпочитая одиночество для дальнейшей работы. На неделе он взял пару масштабных проектов, за которые обещали неплохие гонорары. Рафаэль, вечно голодный член семьи, ел за двоих или за троих за раз. Он не особо торопился, хоть его и ждал Кэйси, чтобы разобраться с поступившей недавно машиной — Джонс на протяжении долгого времени содержал автосервис, пользующийся большим спросом, и по умолчанию работал вместе с Рафаэлем, деля прибыль поровну.       Леонардо не заметил, как исчез из-за стола Рафаэль, не удосужившись убрать грязную посуду за собой. Микеладжело, не желая беспокоить лидера, быстро очистил и вытер влажной тряпкой стол, после чего послышалось тихое журчание воды и какой-то музыкальный мотив.       — Что происходит? — брошенный в панцирь вопрос заставил Микеладжело вздрогнуть, что не ушло от вернувшего остроту внимания.       — А должно? — добродушный, полунасмешливый тон был привычен слуху, но, казалось, что он — натянут, неправдоподобен. — Наши приключения закончились около трёх лет назад, разве нет?       — Поделись со мной, — проигнорировав попытку увести тему разговора, Леонардо впервые смягчил порыв добиться правды. — Мы здесь всё равно одни.       — Эй, прекращай, Лео, — Микеладжело не мог избавиться от ощущения, что ему прожигали взглядом затылок. — Ты итак знаешь о нас всё.       — Ты прав, я в курсе всех дел семьи, — лидерский голос неумолимо ожесточился. — Кроме твоего.       — Слушай, ты чего так завёлся? — усмехнулся Микеладжело, что стало роковой трещиной на стеклянной чаше терпения. — Пускай я и забываю тебе готовить зелёный чай…       — Говори.       — Не лезь в мою жизнь, Лео.       Безэмоциональный упрёк вместо ответа послужил причиной короткого ступора. Леонардо недоумевающими глазами остановился на фигуре брата, который к тому времени успел распределить чистую посуду по кухонным шкафчикам и повернуться к нему. Он бы никогда не подумал, что Микеланджело может быть таким. Таким же, как и он. Безобидный огонёк небесных очей разгорелся до безжалостного пожара.       Обычно, стоило ему поругаться с Рафаэлем или Донателло, то всё доходило до жаркой словесной перепалки, воздух будто бы накалялся до высочайших температур. Леонардо, поддерживающий эмоциональный баланс, одним словом мог остудить разгорячённый пыл братьев. Сейчас же… Кухонные просторы сковал холод.       «Ты слишком долго не считался с ним». — внутренний голос, подражающий тембру отца, заставил по телу пробежаться табун мурашек.       За беззаботным шутником и несмышлёным подростком «Майки» скрывался сильный по духу ниндзя и самостоятельный взрослый «Микеланджело».       — Ты никогда не заменишь отца.       Микеланджело, вынеся окончательный приговор лидеру, неторопливо удалился с подхваченным контейнером лазаньи. Леонардо даже не попытался преградить ему путь. В его душе поселились сомнения. Впервые со дня смерти Сплинтера.              — Ты бы знал, как мне досаждает Кэй, — недовольно отозвалась Эйприл, уворачиваясь от удара.       Леонардо, казалось бы, слышит её вполуха. На его лице не дрогнул ни единый мускул, пока он пребывал в бездонных недрах сознания. При этом, мысленная отвлечённость не мешала ему вести бой. Конечности на автоматизме принимали нужное положение, под нужным градусом и с нужной силой для приёма. Всё-таки, изобилие тренировок позволило ему выдрессировать тело действовать бездумно.       О’Нил подловила лидера на обманном манёвре и повалила его на панцирь, победно ставя ногу на его пластрон и наводя катану на его горло. Уголок женских губ украсила полуухмылка, ожидая, что он станет упрекать её в неправильности выполнения комбинаций, что он быстро признает поражение, поднимаясь, и начнёт указывать на совершённые ею ошибки. Однако этого не случилось.       — Ты где витаешь, Сплинтер-младший?       Старое прозвище, приросшее в подростковом возрасте к Леонардо, всегда работало, если он вдруг находился в отрешённом состоянии. Синие глаза сфокусировались на девушке, быстро пробегаясь по ней снизу вверх. Эйприл с ноткой удивления рассматривала его, медленно убирая лезвие оружия в сторону и слегка хмуря брови. Весь озорной настрой смыло волной беспокойства, и она поспешила помочь ему встать на ноги.       — Всё в порядке? — банальный, но актуальный вопрос побудил его хоть что-то ответить.       — Да, — Леонардо забрал обратно катану, поблагодарив кивком, и вновь вернул взгляд к Эйприл. — Тебя же не удовлетворил мой ответ?       — Нисколько, — она по-доброму усмехнулась, и на миг всё забылось.       За прошедшие года самым близким и понимающим человеком для него оставалась Эйприл. Пускай они и редко встречались, так как взрослая жизнь запрашивала слишком много жизненной энергии и денежных ресурсов, но каждая минута, проведённая вместе, напоминала о золотой юности. Пора, когда на молодые плечи свалился огромный груз ответственности за защиту города, страны, мира, где они выросли и до сих пор живут. Эпоха, когда они смогли доказать себе, что достойны называться героями и обрести настоящих друзей.       — Так что случилось, Лео? — упрямость, свойственная им обоим, оставляла его без шансов на тактическое отступление.       — Поссорился с Майки, — абстрактная правда подходила как нельзя лучше.       — А какого рода была эта «ссора»? — попытка расколоть скорлупу тайны была тщетной.       Леонардо увёл взгляд в сторону, сверля дыру в полу додзё. О’Нил устало выдохнула, смекая, что распространяться о собственных проколах для него дороже отношений с братьями. Но она знала природу его характера, темперамента, поэтому не раз выручала излишне рабочими методами.       — Ты же знаешь, что Кэй часто не уведомлял меня о своих «ночных похождениях»? — после его кивка она продолжила. — Меня так это бесило! Я даже пыталась его контролировать какое-то время, но это лишь стало дополнительной почвой для скандалов. Я пыталась выведать у него всё, чтобы моей душе было спокойно за него и он, идиот, не вляпался в передрягу. Обыкновенная забота — как он мог такого не понимать?       Эйприл стала объектом возрастающей заинтересованности лидера. Хоть он этого и старался не показывать.       — Только потом я поняла, какую ошибку допустила, — искренне сожалела она, припоминая описываемые события. — Я ненарочно отдаляла его от себя своими же манипуляциями! Кэй убегал ночами непонятно куда, начиная возвращаться через несколько дней! По итогу: мы с ним поговорили и условились, что я не буду влезать в его жизнь, давая ему свободу.       Как знаешь, мы с Кэйем до сих ругаемся иногда, но это мелочи. Мы начали доверять друг другу, и он мне приносит такие умопомрачительные новости о наших знакомых, что волосы встают дыбом…       Леонардо больше не вдавался в подробности её пресыщенной красками речи. Он понял, к чему она вела с самого начала. Смущённая благодарность комком скрутилась под пластроном, грея его сердце надеждой о прощении. О’Нил одна из немногих людей, которая являлась насущным примером лучшего подруги. Он пообещал себе, что обязательно поощрит её участливость в решении его проблем скромным подарком.              Климин отрывисто водила по холсту карандашом, слегка надавливая на грифель. Первым делом всегда складывался набросок из коротких, едва заметных линий. Потом наносились краски, направляющие поток действий в нужное русло. При этом первоначальная задумка таилась на задворках сознания, не выступая на передний план, пока не окажется выполненной умелыми руками художницы. Сейчас же — ни единой идеи на творческом горизонте. Она просто доверяла себе.       Зря.       На бумаге появлялись намёки на портрет человека. Климин не ведала какого, но это вытолкнуло её из процесса рисования на долгий срок. Она прекрасно помнила, что поставленное табу на людей в её картинах непреклонно соблюдалось. Что приключилось сейчас? Пальцы прошлись по белому полотну, улавливая грубую, чуть бугристую текстуру карандаша. Не отец. Облегчённо-тоскливый вздох вырвался из груди, оставив после себя почти не ощутимую боль.       Климин предприняла попытку исправить незнакомый силуэт человека. В ход пошла клячка, мягко стирающая следы грифеля. Только холст будто бы не поддавался правкам, сопротивлялся, как мог, — путал мысли, вызывал дрожь кистей, поощрял промахи клячки. Холст будто бы говорил, что она избавляется от нечта важного. В глаза ударил ослепляющий свет ламп. В нос закрадывалась примесь запахов хлорки, спирта и бинтов. Предплечье ныло от введённой иглы капельницы. Слух пронзил безжалостный бас: «Мы сожалеем, но спасти вашего мужа не удалось».       По щекам потекли жгучие слёзы. В который раз. Климин тихо-тихо всхлипнула, пряча лицо в ладонях.       — Не помешаю? — голова Микеланджело показалась в дверном проёме.       Она поспешила притвориться, что всё в порядке. Только Майкла здесь не хватало. Если хозяйничал на кухне, словно кулинарный бог, — так и продолжал бы. Зачем приходить в столь неподходящий момент?       — Мисс Ходжез? — голос проникся беспокойством. — Я не хотел тебе мешать.       Главная проблема состояла в том, что он ничего толком не видел в кромешной темноте. Солнце давно попрощалось и уплыло за горизонт; остатки живописного заката растеклись по природному полотну, чернея и обмывая для пущего блеска редкие россыпи звёзд. Их блёклого света не было достаточно для освещения хотя бы четверти комнаты, да и атласные шторы перекрывали доступ для искусственных огней города. Нью-Йорк же славился непрерываемой жизнью, непрерываемым гамом даже в самых «тихих» его уголках.       Климин выпрямилась, наспех вытирая мокрые щёки. Он точно не должен был стать свидетелем её слабости. Тело же не желало так быстро идти на поправку. Дрожь в ладонях никак не унималась, словно назойливая муха, бьющая в стекло из раза в раз. Новый раскат звона в ушах заставил её поморщиться. Ей нужно было отвадить любопытство Майкла от себя любой ценой.       — Ты не против, если я включу свет?       — Не смей.       Жёсткий, отдающий хрипотцой тон остановил его. Микеланджело был прав, что мрак — это не только состав её души, но и её стихия.       Она и не подозревала, что ощутит тяжесть его взгляда на себе. Тяжесть сдерживаемых чувств. Тревоги, пытливости и страха. Вдруг действие запутанного эмоционального клубка ослабло. Он исчез. Ненадолго. Взбудоражило интуицию новое сочетание чувств. Далеко не в глазах Майкла. Стыдливость, отрада и… признательность?       Экзотический аромат эмоций смешался с аппетитным запахом лазаньи.       — Это тебе, мисс Ходжез, — полушёпот, затронувший толстую, не поддающуюся когда-то струну души.       Он не нарушал безмолвно условленной дистанции между ними. Стоило ему отпрянуть в сторону двери, Климин проводила его плавным движением головы. Всё-таки в Майкле жило не только что-то раздражительно-шутливое, но и поразительно-нежное.       — Спасибо тебе, Майкл, — слова необдуманно выпорхнули бабочкой из глубин её существа, грациозно приземляясь на оранжевую маску.       Микеланджело спрятал улыбку, окончательно исчезая из студии. Климин осторожными движениями, точно крадучась, добралась до оставленного стынущего блюда. Любимая лазанья. Она подняла тарелку, на мгновение замерев на месте. На кухне опять послышалась знакомая возня. Эта мелочь вселила в неё большую бордость, помогая присесть на табуретку и отведать приготовленную еду. Вкусовые рецепторы заверещали в восторге.       Она не перестанет его пускать к себе. Кухня — обитель его скромного гения. Он — прививатель любви к его изумительной стряпне.              Воссоздавая рабочую атмосферу для отвода девичьего внимания, Микеланджело перенял очередь проверять мысленное дно сознания. В основном оно было цело, но пугали редкие пробоины. Он не привык думать. Точнее, размышлять. Нудный процесс утомлял не сколько физически, сколько морально. Тем более — эта участь досталась Донателло среди братьев. Всё-таки он был всегда светлым разумом в команде, «мозговитым», как любил его колко называть Рафаэль.       Никто не воспринимал его всерьёз с детсткой поры. Леонардо, как самый старший, как выбранный лидером, являлся любимчиком покойного отца и стремился быть на него похожим во всём, получил прозвище «Сплинтер-младший» и втайне гордился им, хотя и притворялся, что это выводило его из себя. Он занял место главы клана Хамато, но далеко не отца.       Рафаэль будто был создан для роли ниндзя. Его сила превосходила всех, исключая сэнсэя. Однако недостатком в бою и привилегией в жизни открывалась эмоциональность. Он распалял ценный ресурс таланта на множество мелких задач, не достигая успеха ни в одной. Он мог с непринуждённой лёгкостью добиться такого результата, который неделями будет достигать Леонардо, но ощущение неполноценности заставляло поспешно и небрежно растекаться, заполоняя собою трещины сомнений и обтачивая скалы зависти.       Донателло считался местным гением. Неспроста он умолял отца помимо пополнения припасов, пополнять ещё и его скудную библиотеку журналов, буклетов и газет. Он первый заговорил на английском, взявшись подтягивать основы языка у остальных, и мастерил из подручных средств сносные игрушки, обменивая их на статус «неприкосновенности». Не секрет, что Рафаэль вымещал злость на младших в виде обидных насмешек.       А кто он?       Микеланджело — простофиля, пустозвон, балагур. Обилие его характеристик не задевало, скорее помогало ему определить свою роль в семье, но не знать самому. Неужели он и вправду не был никем иным кроме как… Шутом?       Удар по столешнице отрезвил опьянённого мыслями Микеланджело. Разряд боли прокатился по телу, останавливаясь в мозгу. Как бы он не пытался отрицать очевидное, неужели его взаправду не задевало множество «кличек» от братьев? Задевало, ещё как задевало. Просто он привык не думать об этом. Точнее, размышлять. Эта же участь досталась Донателло.       — Майкл? — неуверенное обращение остудил внутренний пожар тотчас же.       Он обернулся, застыв как монолитная глыба. Климин. В дверном проёме. Чересчур близко к нему. А как же их негласное правило дистанции?       Микеланджело отскочил как ошпаренный, попутно выключая воду и с лёгким шоком наблюдая за ней. Он не ожидал увидеть её здесь. В такие ночи она всегда предпочитала вместо его компании одиночество в студии, пока творила новые шедевры искусства. И если кто-то посмеет нарушить её единение с художественной музой, то лучше поскорее смыться, пока вдогонку не прилетело что-то сшибающее с ног. Проверено было на личном опыте, что не каждому пожелаешь.       Теперь же Климин тут. В домашней одежде, в терзаниях тандема бессонницы и творческого изобилия. Как он сначала предполагал. Слегка дрожащие ладони и слегка поблёскивающие щёки при кухонном освещении говорили об обратном. Она плакала?       Она метнулась к раковине, положив туда пустую тарелку. Простое действие, не оставляющее после себя шума и оставляющее на себе пару небесных глаз. Её худые, слишком худые руки ощущались мраморными то ли по бледному цвету, то ли по твёрдости её силы духа. Их болезненное изящество завораживало. Он быстро отвёл взгляд, коря, что задержался созерцать части её тела. Его своеволие обладало некой степенью интимности.       — Что тебя гложет? — необыкновенный вопрос пустил по нему волну мурашек.       Как же точно она зрила в корень проблемы. Это до чёртиков пугало, как и поражало. Всё-таки есть нечто удивительное в незрячих людях. При потере зрения они теряют лишь одно из пяти чувств, приобретая шестое — интуицию. Ответ, покрывающий много необъяснимых вещей в его голове, но не объясняющих их с помощью логики. Климин была загадкой. И в угол сознания закрался соблазн разгадать её самим, назвать её своей загадкой.       — Ничего, мисс Ходжез, — он знал, что врать — плохое дело, но и вплетать её в свои переживания не хотелось.       — Ты лжёшь.       Тихое, но чёткое заявление поселило между ними временную тишину.       — Лгу. Не хочу тебя тревожить.       Рваное признание сорвалось с губ. Впервые он увидел проскользнувший намёк на её улыбку. Или это только его паранойя?       — Тревожь. Тебе так будет легче, — лаконично отозвалась Климин, отодвигая стул и присев на него. — У нас впереди ещё вся ночь.       Микеланджело как будто только ждал её команды, чтобы надёжно выстроенная дамба эмоций окончательно треснула, выливаясь в словесном потоке на вызвавшуюся слушательницу. Как Рафаэль, он не совсем терял разума в пылу чувств, зная меру и избегая многих подробностей, чтобы рассказ получился неподозрительным. Слишком рано раскрывать свою необычную природу для неё. Под конец повествования он заметил, как её уши легонько двинулись, словно локаторы, и подавил смешок. Приятное послевкусие после высказанного томилось на кончике языка, пока Климин не поддала голоса:       — А ты не пробовал поговорить с братом после этого? — он замялся, спровоцировав долгую паузу, что не ушло от её внимания. — Иногда, Майкл, именно разговор может обратить, казалось бы, необратимые вещи.       — Но с ним невозможно разговаривать! — наконец, воскликнул Микеланджело. — Он сам себе на уме!       — Каждого можно понять, даже твоего брата, Майкл, — поучительная фраза мягко коснулась его слуха. — Как ты говорил: он пытается быть похожим на покойного отца, правда? А ты не думал объяснить ему, что тебе нужен рядом именно он, а не твой отец?       — Не думал. Он не изменится, — в грубом ключе отрезал он, чувствуя, как меняется его поведение. Кто здесь ещё чёртов эмпат теперь. — Он дорожит принципами больше, чем нами.       — Но вы же последнее, что у него осталось, правильно? — подтверждающий хмык и она продолжила. — Ты найдёшь компромисс с ним. Главное: заговори первым, раз его гордость не позволяет.       — Откуда такие познания? — не удержался Микеланджело и рассмеялся. — Я словно на сеанс к психологу пришёл.       Он не заметил, как черты её лица ожесточились, а тонкие пальцы сжались в кулак, оставляя на внутренней стороне ладони следы ногтями. Она не могла забыть тех самых летних вечеров, когда время будто ненароком замедлялось, продлевая период ночи на неограниченный срок, когда мать обрабатывала на ноутбуке сделанные за день фотографии, каждую из которых одарит ласковым восхвалением отец, и их совместные посиделки с ним на веранде, когда тускло горела гирлянда лампочек и согревающе обвивал плед их сидящих в кресле-качалке, когда она слышала особенный тон отца — одновременно и мягкий, и поучительный.       Микеланджело было неловко. Жутко неловко. Он сболтнул лишнего. Как обычно. Как всегда. Испортил шутливой речью всю атмосферу.       — Отец научил. Покойный. — сухо поделилась Климин, расслабляя руку и проходя большим пальцем по оставленным, красным полумесяцам. — Мы с ним много беседовали. Его звали Джон.       Он несколько ошарашенно посмотрел на неё. Сегодня — день откровений? Раньше она никогда не рассказывала о прошлом. Или сегодня — новый этап в их отношениях?       — Сожалею, — сказал тише, чем прежде.       Климин никогда не чувствовала облегчения. Столь приятного облегчения. Непроизвольно уголок губ приподнялся.       — Жалей только себя, — огрызнулась, давая понять, что не всё потеряно.