Часть 1

Свит сидел за деревянными тисками и старательно, сосредоточенно, почти на ощупь чинил разошедшийся шов на подпруге. Ёлка зашла в горницу, чуть помялась у двери, опасаясь тревожить мужа, потом всё же собралась с духом и сказала: — Послушай, Свит… — Чего надо? — откликнулся он несколько раздражённо, не повернув головы. — Я про ребят кой-что хотела… Поговори хоть с Браником, а? Свит отложил работу и, удивлённо вскинув бровь, обернулся к жене. — И о чём я, по-твоему, должен с ним поговорить? — Дерзит, окаянец, не слушается. Я ему слово — он мне десять… — Ну так на себя посмотри. Весь в мать. — Я ему: спать ночами надо, а он — из горницы за окно да в лес… — И на здоровье, в избе меньше вони. — Корыто, в котором капусту рубить, стащил. Доской, вишь, с дыркой прикрыл, струн натянул — и тренькает, как на гуслях. А молодняк, что девки, что парни — за ним гурьбой. А капусту-то теперь в чём… — Ёлка, не нуди. Я тебе новое корыто куплю. — Луча задирает. Вот вечор опять до драки дошло. Лучик-то пока себя держит, а ну как сорвётся да приложит проклятьем невзначай? — Это Лучёвы проблемы, — недовольно буркнул Свит. — Пусть учится своё держать при себе: в жизни ему попадутся людишки и поговёнее Брана. Но Ёлка мотнула головой и упрямо продолжила: — Корвин вот тоже на него давеча жаловался: к Дарёнке липнет, будто репей. — Кто? Луч? — Да нет же, Бран! А девка и рада у него на шее виснуть. — И что? — Так по ней Луч давно сохнет. Вот ты б Брану сказал… — Мать. Этому твоему Лучу, балбесу конопатому, почти семнадцать, я в его возрасте уже в гарнизон угодил. И поверь, всякое меня там ожидало: и поцапаться с парнями до драки случалось, и от девки отлуп получить, и с силой налажать так, чтобы потом разгребать две седмицы… Ничего, как-то справился. Это жизнь, пока об неё не побьёшься, своего ума не добудешь. А ты всё хочешь парней под юбкой прятать… А! Елллловая рощща… — Что? Что такое? — Да вот, по твоей милости иглу упустил. Ракша с два я её теперь найду, особенно после того, как какая-то гнида мои очки попятила… Опустившись на четвереньки, Свит принялся шарить по полу руками. — Да ты сам же их и профукал! — возмутилась Ёлка. — Кинул, поди, мимо кошеля, а виноваты все вокруг! Тьфу! — Поплюйся мне, — рыкнул Свит ей из-под лавки. — И поплююсь, полы-то всё едино не тебе скоблить. А ты вот дождёшься, сын твой, что растёт, как пырей при дороге, влипнет в беду. Люди болтают, Бран уж который вечер до Коштырей таскается! Слыхал о таком? — Ай! — Что опять? — Да иглу нашёл, ракш возьми… Тут на дворе громко хлопнула створа ворот, раздались шаги, и взволнованный Бранов голос позвал: — Батя! Ёлка выглянула, всплеснула руками, а потом, снова оборотившись к Свиту, молча указала ему за окно. Свит тяжко вздохнул, отложил инструменты и побрёл на выход. Бран стоял посреди двора без сапог и свитки, растрёпанный, взмокший и очень несчастный. — Что случилось? — Батя. Мне позарез нужны монеты. Прям сей миг. — От оно, — хмуро заметила Ёлка. — Так и знала, что кабак этот до добра… — Мать, заткнись, — тихо, но решительно оборвал её Свит. А Брану сказал спокойно: — Говори чётко и ясно: сколько надо и зачем. — Батя, я лошадь купил. Ну, почти купил, не хватает пяти медяков. Свит уставился на сына с неподдельным интересом. — Так. Дальше? — Этого коня в Коштырях торговцы бросили, потому что он охромел. Кабатчик сказал, что зарежет, а мне стало жалко. Я все монеты отдал, что заработал, пока играл на гуслях в кабаке. Только там совсем немного получилось, мне ведь по любому половину заработка пришлось дядьке Кошту отдавать за то, что на двор пускал. — Вот как, значит, — сказал Свит совсем тихо, но так, что у Ёлки по спине пробежал холодок. — И сколько Кошт запросил за доставшегося ему даром хромого коня? — Серебрушку. Я свои пять монет отдал, но этого мало. Вот, сапоги со свиткой пришлось оставить в залог… Батя, помоги, а? Я отработаю. — Седлай Беркута. Поеду, посмотрю, что там за конь такой… хм… серебряный. — Я мигом! — воскликнул Бран и помчался в сторону конюшни так, что только пятки засверкали. Дверь кабака в Коштырях отворилась с протяжным скрипом. Увидав на пороге Свита, Коштова жена попятилась было к выходу на жилую половину, но сбежать не успела. — Маэль в помощь, Варуся, — окликнул её нежданный гость. — Плесни-ка мне в маленькую полпива. Даже не силясь изобразить на лице любезность, кабатчица нацедила в малую кружку пенной жижи и толкнула к посетителю. Тот прежде, чем взять, тщательно вытер ручку кружки собственным платком, после понюхал содержимое и спросил вполне мирно: — Кошт дома? — Нету. — Вот досада… А я думал с ним за лошадку рассчитаться. Ту, что он моему младшенькому впарил. М? — Ну так давай монеты и забирай коня, — хмуро предложила Варуся. — Хозяину усё будет передано. — Не пойдёт, — ответил Свит пряча в кружке едва заметную ухмылку. — Только из полы в полу и после смотрин. Варуся окинула его злющим взглядом, потом сделала рукой знак кому-то за Свитовой спиной. И промолвила: — Жди тогда. Может, Кошт и недалече. То ли хозяин кабака, и впрямь, не успел уйти далеко от дома, то ли запах монет окрылил его и добавил ходу. К тому мигу, когда Кошт возник в дверях, Свит не успел даже ополовинить кружку. — Ишь ты, — воскликнул кабатчик, с удивлением и притворным восторгом разводя толстыми ручищами, — сам Старый Сельдь пожаловал! Вот уж не думал, не гадал, что эдакую важную рыбу занесёт в моё болотце… Сверкнув щербатой улыбкой, Кошт плюхнулся на лавку рядом со Свитом. Лавка жалобно скрипнула, а Свит, брезгливо поморщившись, отодвинулся в сторону. Впрочем, не далеко: хоть запах смеси пота с дрянным табаком вызывал у него лютое отвращение, ради дела следовало потерпеть. А Кошт шмякнул по столу ладонью и громко распорядился: — Варька, беленькой! Варуся мухой метнулась за занавеску, вынесла бутыль и два стеклянных шкалика. Кошт плеснул в каждый мутно-белой, ароматной самобульки и одну посудинку сразу подвинул к гостю: — На-ка, уважь. Свит поднёс шкалик к носу, принюхался и сказал мечтательно: — Хороша… Однако затем, вместо того чтобы отправить самобульку по назначению, он опустил шкалик на стол и накрыл его сверху ладонью: — Сперва дело. Показывай коня. — А что конь? — наивно пожал плечами кабатчик. — Конь как конь: четыре ноги, хвост… — А Бран говорит, что ноги только три. — Врёт. — Ну так тем более пошли смотреть. Если врёт, дам тебе сверху два медяка, за напраслину. — А пошли, — охотно согласился Кошт. И пригрозил пальцем Варусе: — Мы живо, не убирай. Лошади паслись позади хуторских построек, на склоне холма. Свит ещё издали разглядел покупку сына: среди косматых и тощих лесных клячонок конёк торговца выделялся круглыми боками и гладкой, блестящей шкурой. Росточка он, правда, был почти ослиного, зато глубок в груди и широк в спине, а сухие ножки с маленькими копытцами, аккуратная голова и вороно-саврасая масть выдавали в нём изрядную примесь изенской крови. Таких лошадок, низкорослых, но шустрых и очень выносливых, держали береговые поморийцы. — От, гляди, — щедро повёл рукой Кошт. Но не сделал ни шагу, чтобы подвести коня к покупателю. Свит посвистал негормко и позвал: — Ай, хивэ хевонэн … Лошади Кошта спокойно продолжали хрустеть травой, зато саврасый насторожил уши и сделал к людям первый осторожный шаг. — Туле, туле таннэ, ваува , — поманил его Свит ласково. Конь фыркнул и двинулся к людям. — Ишь ты, — опасливо восхитился Кошт. — Это по-лошадиному, что ли? — Нет, по-поморийски. Пока конёк шёл, Свит внимательно прислушивался к перестуку копыт по сухой земле. А Кошт, ухмыляясь, наблюдал за Свитом. Когда же саврасый остановился рядом и принялся обнюхивать Свиту руки, кабатчик заявил: — Сам видишь, у меня без обмана. О четырёх ногах скотинка, а Бран твой — враль. Свит, не обращая на те слова внимания, уверенно и спокойно ощупал коню каждую ногу, потом поднял за щётку правый перед и, достав из-за пазухи деревянный нож, принялся вычищать грязь из копыта. У Кошта вытянулась физиономия. А Свит, освободив копыто от засохшей глины, вытащил заодно из-под подковы кусочек бересты с нацарапанной на нём руной Иса. — Ну? И что это? — мрачно поинтересовался он, тыча находкой Кошту в нос. — Понятия не имею, — с самым честным видом ответил тот. — Ах так? Ну ладно. Свит подтолкнул коня в плечо и звучно чмокнул. Конь сделал несколько неловких шагов — и сразу стало видно, что правой передней ногой он едва наступает на землю. — О трёх ногах лошадь, — сказал Свит равнодушно. — Заковка. И снимающие боль чары наложены. — Дык ты сам, небось, и подсунул… — Мне какая корысть? Чтоб увести домой хромую клячу? — Ну, так заживёт ведь, ежели лечить. — Угу. Может быть. Но пока красная цена этому зверю — три медяка. Бран тебе отдал пять, но я, так уж и быть, не потребую два назад. — Э, нет, эдак-то не прокатит. Уговор был на десять. — Тогда не беру — и все монеты назад. — Значит, коня резать придётся, — с притворной жалостью вздохнул Кошт. — Твоё дело, — невозмутимо отозвался Свит. — Гони пять медяков. Кошт помялся немного, повздыхал, и наконец, сказал примирительно: — Слышь… Может, того? Бери за пять. Эх, в убыток себе отдаю… — Три, и не медяком больше. Или пять медяков назад. — Свит! Ну вот что ты за скотина такая бесчуйственная? Я уж те монеты в оборот пустил. Ну, хошь через седмицу верну? — Нет. А будешь козлить — покажу, как я сам руны рисовать умею. Я много разных хороших рун знаю: Хагалаз , Наутиз … — Ладно-ладно. Ты это… Не бузи. Но говорю тебе честью: нынче у меня два полных медяка не нагребётся. Вот как вечером народ подвалит… Но Свита уже посетила озорная мысль. — Хочешь, прощу тебе эти несчастные два медяка? Да даже ещё пять дам, как ты с Браном условился? — А взамен? — спросил Кошт опасливо. — Удар плетью за каждый медяк сверх справедливой цены, — с хищной улыбкой заявил Свит, вытаскивая из-за пояса нагайку. Очень скоро Варуся услышала дикий топот на дворе. Затем дверь в кабак с треском распахнулась, и внутрь ворвался её супруг. За ним по пятам нёсся раскрасневшийся и лохматый Свит. На бегу он охаживал кабатчика плёткой и приговаривал: «Шесть… Семь… А, нет, не считается… Вот, теперь точно семь…» С удивительной для его размеров прытью Кошт промчался через горницу, проскочил за стойку и вломился на жилую половину. Свит не стал его преследовать. Вместо этого он швырнул за занавеску три медяка, потом подошёл к столу с забытыми шкаликами и один из них опрокинул в рот. Самобулька оказалась не только душиста, но и крепка. Некоторое время Свит стоял в задумчивости, прикрыв глаза и прислушиваясь к ощущениям. Потом пробормотал себе под нос: «Ну, хоть что-то в этом доме стоящее», положил на столешницу ещё один медяк и побрёл к выходу. — Шоб ты сдох, зараза, — прошипел ему вслед из-за занавески Кошт. Как и было велено, Бран ожидал отца на тропе, сразу за Глухим холмом. Свит пришёл пешим. Хромого коня он вёл в поводу, а Беркут послушно следовал за хозяином сам. Завидев их, Бран сперва обрадовался, а после насторожился: не только конь ковылял с трудом, Свит тоже еле плёлся и горбился на ходу больше обычного. Бран побежал к нему. Свит поспешно сунул сыну в руки повод и сказал устало: — На, владей. И послушай, что скажу. Спасать зверюшек — это, конечно, прекрасно. Беда лишь в том, что люди вокруг трусливы и жадны. Стоит позволить кому-то оторвать от тебя лишний кусок — остальные налетят и обгложут до костей! Никому не позво… Свит внезапно замолчал, закрыл глаза, привалился к плечу Беркута и звучно рыгнул. Брана обдало густым духом грушевой самобульки. «Ящеров хвост, — подумал парень. — Только этого нам не доставало». А вслух спросил: — Бать, ты как сам? — Заткнись и слушай! — рявкнул на него Свит. — Никому не позволяй вертеть тобой! Смелее надо стоять на своём, увереннее. Многие твари выглядят грозно лишь потому, что никто не готов всерьёз им возражать. — Бывают ведь и в самом деле опасные, — буркнул Бран. — Бывают. И это к лучшему. Когда вокруг одни трусы, как поймёшь, чего стоишь сам? И вот ещё что. Если взялся причинять добро, изволь довести дело до конца. Купил скотину? Всё, она твоя. Сам корми, пои, обихаживай. И ездить теперь тоже будешь на этом своём «кабачке». — Так он же хромает! — Вылечишь. Я гвоздь, который ему в живое загнали, вынул, а дальше разберёшься сам. — Я хотел в Дожинки в скачках вокруг бочонков на Золотинке поехать… — вздохнул огорчённо Бран. — На Золотинке любой дурак сможет. А ты попробуй сам себе коня подготовить. — Кабачка, что ли? Он же ростом махонький. — Зато вёрткий. Для бочонков самое то. Вдруг Свит нахмурился, запустил руку себе за пазуху и вытащил из-под рубашки кусочек бересты. На нём едва заметно проступали очертания руны Иса. Свит вернул берестушку обратно под рубаху и сказал: — Всё, поглуляли. Пора домой. Придержи-ка мне стремя. Бран помог ему подняться в седло, и Беркут неторопливой мягкой рысью повёз своего хозяина в сторону Белозорья. За время, проведённое в пути, Бран успел свыкнуться с мыслью, что теперь от него зависит целая лошадь, и даже начал находить в этом приятные стороны. Кабачок был смирный и ласковый, Бран решил, что он непременно понравится Дарёнке. На таком она не откажется даже покататься. А ещё, в лесу низкорослый конёк, умеющий таскать тележку, может стать отличным помощником в работе. «Всё будет, как надо, Кабачок, — приговаривал Бран, потихоньку продвигаясь к дому, — мы с тобой ещё побегаем». Луч встретил их в дверях конюшни, окинул обоих кислым взглядом и сказал: — Стоило ради вот этого возиться? — Ага, — радостно отозвался Бран. Луч только плечами пожал: — Дело твоё. Да, кстати: вон там я сено привёз, а тебе таскать его на поветь. — Может, быстренько вместе сделаем? — Не-а. Я на вечёрку, в Кривражки. — О, я тоже хочу! — Нафига ты мне там сдался? Я назад пойду с Дарёнкой. Смотри, увяжешься следом — тумаков навешаю! Бран нахально улыбнулся в ответ: — Захочу — так и приду. И повёл коня под навес. Луч вздохнул беспокойно и кинулся следом. — Бран! Ну вот что, мало девок по округе? Надо — я тебе даже приворожку сварганю… — Не нуждаюсь, я себе уж нашёл. — Дарёнку? — с трудом сдерживая гнев, воскликнул Луч. — Да ты погляди на себя: разве тебе такая девка под стать? Бран хитро ухмыльнулся. — А какую ж мне, по-твоему, надо? — Такую ж, как ты, бездарную! Бран пожал плечами, вытянул из-под застрехи клещи и начал снимать коню подкову. Луч покраснел, как варёный рак и продолжил взволнованно: — Не обижайся, брат. Посуди сам: на что тебе ясновидицына дочка? Тебе просто хозяйку надо. Чтоб на откуп за неё много не просили. Чтоб не умничала, а варила щи. Чтоб с виду попроще была, не приманка для ракшасов и беспутных бродяг. Чтоб кособокий домик на болотах за счастье почитала, а не о дивном грезила… Подкова с глухим стуком плюхнулась в пыль. Бран опустил наземь конское копыто, выпрямился сам и сказал задумчиво: — Дааа, братец… Странные у тебя представления о счастье. Ты, главное, при девках не пались: всех невест от себя распугаешь. Терпение Луча лопнуло, как перетянутая струна, и он кинулся на Брана с кулаками. Остаток дня Свит провалялся в постели, маясь желудком. Ёлка хлопотала вокруг, прикладывала к его животу какие-то листья, заставляла есть невкусный жидкий овсяный кисель и вовсе гадкий льняной вар, бормотала заговоры, а в промежутках ворчала, ворчала, ворчала… — Вот что за человек такой? Просила честью Брана от кабака отвадить — а он пошёл и сам наракшасился! И с кем? С Коштом этим беспутным, чтоб его чиряками обметало! Да то, что этот хмырь себе наливает, даже зубаткам нельзя! Тебя ж с квасу колдобит, а ты — беленькую… Тьфу! И попёрся же… В Коштырях этих, чтоб они погорели, такие рожи разбойные собираются! Ну как убили б тебя там? Пятый десяток мужику подходит, а он… Чем старее, тем всё дурее… Свит не вникал в смысл её слов. Он просто лежал с закрытыми глазами, слушал её голос и чуял за воркотнёй жены ласку и искреннюю заботу. Пожалуй, это помогало ему куда лучше листьев и заговоров. Вдруг в плавный поток звуков вмешалась тревожная, резкая нотка. — Свит! Да ты вообще слышишь? Свит открыл глаза. — А что? — Да то, что поговорил бы хоть с Лучом. — Это зачем? — Обижает он Браника: то поколотит, то словом задеть норовит… А тому легко ли? Один он у нас в семье бездарь уродился. — Не бездарь, а нормальный человек, — поправил её Свит. — Суть-то одна: Лучу б не кичиться тем, что ему от роду больше дано. — Мать… Этому твоему Бранику уже почти шестнадцать, он здоровый, как конь. Мешки пудовые швыряет, как я даже в молодости не мог. Да и язык у него… Вынь-ка раму. Со двора пахнуло вечерней прохладой, ветерок принёс от конюшни бряцанье струн и дружный весёлый смех. Ёлка выглянула в окно — и увидела Брана. С помощью пары дружков он уже перекидал всё сено на поветь. Теперь парни в окружении нескольких принаряженных девок сидели в пустой телеге, Бран бренчал на своих «капустных» гуслях и распевал на задорный мотив: — Колдун я очень сильный и ужасный, И это доказать могу легко: Умею на затылке я топорщить волос красный И взглядом в крынке квасить молоко. Я в топи славный дом себе поставил: С кривой стеной, без окон, без дверей, И репы пол мешка за девку славную представил, Которая нежна, как цвет-репей. Пусть страшная на рожу, как козлица, Но это, право, горе — не беда, Ведь даже злой ракшас на это диво не польстится И со двора не сманит никогда. И вот, сижу у речки — зловонючки, Любуюся поганками в лесу… Вдруг жёнушка сгребла меня своей корявой ручкой: Что, милый, ковыряешься в носу?.. Ёлка не удержалась, фыркнула в кулачок. Свит улыбнулся ей: — Вот видишь… Ты всё ещё думаешь, что этого кренделя надо от кого-то там защищать?