Часть 1

Юля «НЕТ» Мне снова снится этот сон. Снова. Я выучил детали, и дрожи на этот раз во мне меньше. И дрожи от страха, и дрожи от нетерпения. Это и называется «кровь остыла».* Кто про это пел? Кажется, «Пикник». Пикники бывают на обочине* – когда кто-то врывается в чужую жизнь, переворачивает всё вверх дном, что-то забирает с собой, а что-то своё выбрасывает. Прямо как произошло со мной. Мыслить связно не получается. Ну, это же сон. А у меня и в реальности-то мысли прыгают. Хотя я уже не так молод. Возраст самый что ни на есть неопределённый – «слишком рано для прощанья, слишком поздно для мечты».* Вот, как эти ворота! Ходят хорошо, запираются, но их перелезть можно или обойти, а ещё и сами ржаветь начали. Но это пока ничего, безопасно. Как пара седых волосков. Эх, Алиса, дай мне снова почувствовать драйв. Или леща. Тоже хорошо бы. «Совёнок», и ворота, как всегда, приоткрыты – и мне дует. Ветром тайн, едва уловимой сырости с нотками земляники, хмеля и грибов. Ё – хорошая буква, выделяющаяся среди однотипных, безликих «Е» с их двоемыслием, прижимистостью, серостью, мимикрией, страхом. Ё – это жизнь, это «ёшкин кот», это «ёжик», а «е» – это так «налоговое уведомление», или «передохнете», или просто «нет». Но вот сон то ли прогрелся, чтобы начаться по-настоящему, то ли прогрелся как раз я, но я различаю сначала тихие, но приближающиеся, усиливающиеся, словно распускается цветок, звуки колокольчиков. А дальше всегда происходит ещё более невероятное – то, чего не может быть там, не во сне. Девочка-кошка на заборе сидит с абсолютно независимым и в то же время – боже, как они, женщины, это умеют сочетать? – зовущим видом. Всё то же красное платьице, всё то же прекрасное личико той, что станет сообщницей в каверзе, о которой толком ничего не знает, но присоединиться хочет смерть как! Тут же спрашиваю, потому спросить нужно, иначе всё застынет, сон не продолжится – останется только любоваться без смысла и цели, а я никогда не проснусь. – Ты ко мне? Отвечает так же, как и всегда. – Нет. Конечно же, нет. Конечно, она пришла для себя. Конечно же, я пришёл для неё. А ещё никто никуда не шёл. Это даже хуже, чем в какой-нибудь стрелялке, – не сменить угол обзора, не изловчиться, не увидеть не то что своих ног или рук – всего тела. Будто от меня осталось только зрение. Я даже голос свой не слышу. Да что там – я даже точно не могу сказать, слышу ли Юлю или просто… знаю, что она говорит. Знаю, но не понимаю. Никогда не понимал. Может, однажды пойму. Тогда эти сны и закончатся. – Нет. А на что она ответила, если я молчал? И чёрт бы знал, что конкретно «нет» – не пойму или не закончатся. А спрошу – получу в ответ то же «нет». И всё же «нет» – это лучше, чем «не знаю», которым меня награждала Юля за попытки что-то узнать там, в лагере. «Нет» – это обрубить, «нет» – это тупик на дороге, «нет» – это финал, «нет» – это окончание поиска ответов, «нет» – это «твой путь завершён, человек».* – Эй! Определённо, это обиженный голос, потому что иначе бы я не обратил внимания: слишком ушёл в свои мысли. Давно знаю, в такое время глаза стекленеют, мир становится размытым, а звуки доносятся приглушённо, словно через вату. – Эй! Снова обращает на себя внимание. Это же я: отвлечься, а потом отвлечься на то, чтобы обдумать, что отвлёкся. – Прости. – Нет. – Почему? – Потому что у себя прощения не просят. Себя – просто прощают. Я бы развёл руками, но не могу. Условность сна. Я устал от всего этого и в то же время, наверное, жажду продолжать. Жажду. Как уставший в дороге путник, замученный слишком жарким солнцем. Как местная зелень, истосковавшаяся по дождям и, может, даже по осени, когда можно перестать тянуться к небу, цвести, радуя или зля. – Нет. Посмеиваюсь. – Юля! Это невежливо! Она смеётся звонче и веселее. А может, это звенят не колокольчики, а цепи. Почему-то эта мысль приходит в голову. – Нет. – Сейчас угадаю: потому что вежливость – это про общение с людьми? Ну же! Скажи, что я прав! Тебе это самой должно понравиться! Ну же… – Да. И нет. И да. – Я бы наклонил голову, если б она точно была, и Юля это понимает. – Да – с собой не может быть ни «вежливо», ни «грубо». Нет, не жаждешь ты дождей и осени, не хочешь переставать светить и разрывать себя на части. Да, этой траве давно показан дождь. Непроизвольно улыбаюсь. – Наверное, ты права. Не знаю. Она спрыгивает и медленно, торжественно вышагивает ко мне. Тут же ощущаю два тычка когтистым пальцем по лбу. Чувствую. А ещё нос щекочет запах черешни – слишком знакомый по духам жены. – Вот ты и понял, что не знаешь, не понимаешь, а значит – занял моё место. Своё место. Ответы уже где-то в голове – их не нужно искать, но стоит щупать. – Я больше не увижу тебя? Смеётся. Сначала весело, как Алиса, потом хрипло, как Пионер, и, наконец, так же, как я привык слышать свой смех. – Увидишь, конечно! В зеркале, в ней – той, кого выбрал и удержал, с кем удержался от пути в никуда.* Усмехаюсь. – И ничего уже исправить нельзя. Наклоняет голову. – А главное – не нужно. Киваем друг другу. Больше у нас не будет этих ворот, потому что я теперь тоже буду гулять во сне там, где захочу, потому что наяву гулять от любимых жены и работы я не хочу. Я много чего не знаю, но это – знаю наверняка.