Часть 5

Глава 5 Слабый океанский бриз дышал прохладой. После удушливого Мидгарского смога он, как бальзам, вливался в лёгкие своим солёным привкусом. Первобытную тишину нарушал лишь шелест волн и далёкие крики чаек. Сефирот сидел в глубоком плетёном кресле на крытой веранде небольшого бунгало, которое, при удачном раскладе, должно было стать его домом на ближайшие тридцать дней. Он пил холодный яблочный сок, который прихватил с собой в переносном холодильнике, и наслаждался покоем. Пока всё шло по плану: он пережил перелёт на вертолёте с постоянно болтающим в наушниках Рено, и его почти не мутило — видимо, яд потихоньку выводился, и генерал возвращался в свою прежнюю форму, что не могло не радовать. Сегодня он решил отдохнуть и отоспаться как следует, а завтра, к десяти, посетить своего соглядатая и на месте определиться, как ему себя вести. Сефирот поставил пустой стакан на столик и, откинувшись в кресле, прикрыл глаза, мгновенно провалившись в сон. Тишина… Холод… Пустота… Безысходность… Одиночество — огромное, как Вселенная… цветные пятна галактик и туманностей… Одни и те же вопросы, заданные знакомым голосом, напрочь лишённым эмоций и тепла: — Когда же мы будем вместе, мой мальчик? Когда ты придёшь ко мне? — Никогда… Ты просто сон… Мой кошмар… Ты уже не часть меня. Уходи… оставь меня в покое. Ты мертва, мама… — Мы должны наказать их всех… Мы уничтожим их всех… Её слова звучат как старая запись, которую он слышал сотни раз. Бессмысленное повторение ничего не значащих фраз… — Ты всё можешь… Ты Бог этого мира… ты будешь жить вечно… только приди ко мне… — Мне это не нужно… Он просыпается от судорожного писка своего браслета, который показывает красные светящиеся показатели пульса: двести пятьдесят пять ударов в минуту. Боль за грудиной заставляет согнуться пополам и покрыться холодным потом. Сефирот, кляня на чём свет стоит свои кошмары, старается унять тяжело бухающее сердце: он медленно и глубоко дышит и считает до ста. У него есть две минуты до звонка Ходжо, чтобы восстановить нормальную частоту сокращений сердечной мышцы. Он очень старается, так как объяснять Гиене причину тревоги он не намерен. Такое случается довольно часто, и на все вопросы чокнутого профессора Сеф отвечает, что ему снится лаборатория и зверские опыты над ним. Ходжо при этом недоверчиво качает головой, пристально смотрит сыну в глаза, и однажды произносит: — Хоть и Дженовы больше нет, но её ДНК всё ещё в твоих генах. Ты точно больше не слышишь её?       Только в своих снах, где она хочет убить тебя в первую очередь, а потом уже всех остальных… — Нет. В моих кошмарах я слышу и вижу только тебя. Теперь, когда он ослаблен, сны о Дженове стали приходить чаще. Да что там чаще — каждый раз, стоило ему только смежить веки, он слышал её потусторонний голос, к которому привык с раннего детства, как к своему собственному. Голос, который утешал, помогал выжить, учил мимикрировать и казаться нормальным, обуздывать свою ярость и переносить боль. Иногда, когда пытки становились нестерпимыми, та, которую он считал своей матерью, уводила его страдающий от боли разум прочь, отрывая его от тела. Ходжо радовался тогда, что у его проекта «S» очень высокий болевой порог. Но это приводило лишь к увеличению интенсивности воздействия на подопытного. Изобретательности профессора не было предела: воздействие тепла, холода, ядов, всех известных человеку излучений, влияние практически невыносимых физических нагрузок, лишение сна и отдыха, психическое давление, и даже поиск паранормальных способностей — вот неполный перечень тем исследований проводившихся над ним. Смог бы Сефирот пережить это всё, оставаясь психически стабильным, если бы не слышал голос той, которую считал своей матерью? Или навсегда остался в лабораторной клетке? А может, был бы просто уничтожен, как сотни других неудачных образцов? Он хорошо помнил момент из своего далёкого детства, когда озлобленным зверьком после очередного теста лежал на полу своей камеры-клетки, трясясь от болевого шока и ярости, размазывая кровь вперемешку со слезами по лицу. Час назад он порвал свои путы и разнёс в щепки лабораторную комнату — потому, что устал терпеть боль. Несколько человек долго не могли его поймать, хоть он и был безоружен. Наконец, отец, изловчившись, вколол ему транквиллизатор в шею. Укол вырубил Сефирота не полностью, и сквозь пелену тяжёлого сна тот слышал голос профессора: «Это никуда не годится! Он неуправляемый монстр! Нам придётся пойти на крайние меры. Столько сил и средств вложено, и всё зря! Я не вижу смысла продолжать этот проект». Дженова сказала ему тогда: «Так не пойдёт, мой мальчик, так мы никогда не выберемся из этой камеры. Ты должен успокоиться и обуздать свой гнев. Я помогу тебе. Ты должен казаться настолько нормальным, насколько ему это нужно. Дай ему то, что он от тебя ожидает. Сейчас ты не можешь ему противостоять, но это вопрос времени. Скоро, очень скоро, ты станешь сильным. Тебе просто нужно дожить до этого момента. Учись выживать среди людей, не выделяясь — в этом вся суть. Будь незаметным, не показывай своей истинной силы, и никогда не говори Ходжо, что слышишь меня. Я заберу часть твоей боли и научу сопротивляться ей. Вместе мы победим и накажем наших обидчиков. Ты уникален, ты мой сын. Я люблю тебя» Я всё понял, мама. Я постараюсь не разочаровать тебя. Я стану сильным, вот увидишь. Я изменюсь… Утром он сам попросил встречи со своим мучителем, чем несказанно удивил последнего. Мальчик воспроизвёл тщательно выученное обращение, которое прошлой ночью нашептала ему мать. Речь в нём шла о принятии, покорности, желании сотрудничества и достижения высоких целей. Ходжо не верил своим глазам и ушам. В его голове образ вчерашнего лютого монстра, уничтожающего всё на своём пути, и теперешнего спокойного, рассудительного ребёнка, искренне глядящего на него своими зелёными глазами, в которых не было и следа вчерашней ярости, никак не хотели укладываться и приходить в равновесие. Профессор, совершенно сбитый с толку, посмотрел на стол, на котором лежал распечатанный приказ об уничтожении, ещё не подписанный комиссией, но уже готовый, чтобы пустить его в ход. Он махнул головой охраннику, чтобы тот увёл его сына. Маленького Сефирота трясло от страха и напряжения. Он лёг на кровать и закрыл глаза. Теперь для него всё решится. Всё зависит от того, удалось ли ему обмануть Ходжо. Если нет, то его ликвидируют. Если да, то он выйдет отсюда совсем другим человеком. Я всё сделал, как ты сказала. Мне страшно, мама. *** Сефирот медленно поднимается на ослабевших ногах и, подойдя к деревянным перилам, опирается на них, с трудом переводя дыхание. Побелевшие пальцы сжимают сухое дерево до отчётливо слышимого хруста. Кровавая пелена закрывает взор. В голове гудит набат так, что вибрируют барабанные перепонки. Телефон заливается трелью, но он не спешит отвечать, зная, что звонит профессор. — Иди к бахамуту! — шипит генерал на ни в чём не повинный аппарат. Наступает долгожданная тишина, которая вскоре прерывается сигналом пришедшего сообщения. — Чтоб ты провалился, — он не глядя отключает смартфон и заходит внутрь, плотно прикрывая за собой дверь. В домике нестерпимо душно, пахнет старой древесиной и непередаваемым ароматом помещения, в котором давно никто не жил. Он открывает все окна и включает лампу на прикроватной тумбочке, для того, чтобы не проснуться ночью в кромешной тьме. Он ненавидит мрак с детства: ему никогда не разрешали спать с ночником, как бы он не просил об этом. Маленький Сефирот думал тогда, что в темноте его поджидали чудовища. Как оказалось позже, люди были значительно хуже. Он ложится на широкую кровать, как всегда коротковатую для его роста — так, что ему приходится подогнуть ноги, обнимает подушку и закрывает глаза, борясь с очередным приступом слабости. В голове, наконец, становится тихо, пульс приходит в норму, мысли будто вязнут в патоке. Завтра… всё завтра… Волны накатывают на берег и шуршат белоснежным песком, убаюкивая истерзанные душу и тело. Скоро дыхание его выравнивается и становится едва слышным… Он спит и больше не видит кошмаров. Не сегодня.