О пролюбленной репутации

Героем сегодняшней истории мог бы стать, например, великий норвежский драматург Кнут Гамсун, который всю жизнь был человеком более чем разумным. Помешало это ему спутаться с фашистами? Нет. Или скажем, отличный модернистский поэт Эзра Паунд, который, вы не поверите, тоже топил за фашизм по той простой причине, что остро не любил коммунистов. Впрочем, платиновую медаль по проеболу всё равно получают не они, а мыслитель, писатель, политический философ эпохи Возрождения и государственный деятель Флорентийской Республики. Вы уже догадались о ком речь? О блистательном сеньоре Никколо Макиавелли, который сам себе испортил жизнь. И как! Написав всратый политический порнофичок, причём написав его явно одной рукой, потому что вторая в это время пребывала в штанах. Ох уж эти наши кинки! Популярная культура — временами то ещё злое зло. Помнит ли кто-нибудь Макиавелли как честного государственного служащего, как весёлого и остроумного человека, хорошего для своего времени мужа и отца, который настолько доверял жене и ценил её ум, её деловую хватку, что в завещании просил назначить именно Мариетту Корсини опекуном своих детей? Это при том, что сам он крутил романы только в путь. Читают ли его мегамакси, простите, Опус Магнум «Размышления о первой декаде Тита Ливия», его блистательные, веселые и безнравственные комедии, где он, как человек подлинно умный, гнусно стебал самого себя? Нет. Но зато каждая собака знает, что макиавеллизм — это часть «тёмной триады» Макдональда. И каждая собака знает, что трактат «Государь» — это такое руководство для больших дядей в реалполитик. «Государю» как тексту вообще не повезло примерно как толкиновскому Турину: все массово прочитали его даже не жопой, а собственной Тенью, то есть всем тем, что мы в себе обычно отвергаем и стыдимся, но чего при этом очень хотим. Разумеется, все так глубоко оскорбились, что принялись разговаривать с собственными тараканами и проекциями, а Римско-католическая церковь подумала, а потом ещё раз подумала и внесла «Государя» в список запрещённых книг. Просто так. Во избежание. И ни одна, ни одна собака не посмотрела на политический и социальный контекст книги. Историческая справка: Италия начала шестнадцатого века… Стоп. Нет никакой Италии, нет современного национального государства, а есть раздробленный конгломерат княжеств, мелких государств, вольных городов и большущая Папская Область. Есть Флорентийская республика, есть Венеция, есть Неаполитанское королевство, есть Миланское княжество. И все эти политические субъекты люто ненавидят друг друга и периодически срутся между собой так, что только валит дым и стоит свист, а с севера регулярно, вот как к себе домой набегают французские войска. Путь к политическому объединению Италии был страшен, кровав и завершился только в девятнадцатом веке. Но на дворе век шестнадцатый, а точнее, конец пятнадцатого. Возрождение близится к своему излёту, и совсем скоро вместо ренессансной радости, упоения от жизни и того самого «я ставлю себя в центр мира» придёт жесточайшее разочарование в идеалах индивидуализма. Внезапно окажется, что земля отнюдь не в центре Мироздания, а крошечная песчинка в огромной, недружелюбной. Вселенной. Так зародится барокко с его жесточайшей дихотомией «порядок/хаос», люди поймут, что в этой черноте за окнами, как не объемли ты её в мыслях, невозможно найти ни гармонии, ни опоры, а в качестве вишенки на торты, пожалуйте, религиозные войны, Реформация и резня брата с братом. На фоне всей этой красоты в когда-то знатной, но к моменту его появления на свет разорившейся и утратившей прежнее влияние семьи, в младшей и незначительной её ветви родится мальчик. Мальчику предстоит перебаломутить множество умов и совершить переворот в политической науке, но пока он спит в колыбели и неизвестно, переживёт ли младенчество: чума, оспа и холера зажигали в средневековой Европе, как рокеры семидесятых. Почти никто не уходил от них обиженным. Отец нашего героя был человеком образованным, очень любил книги, но вот беда, когда всем раздавали честолюбие, сеньор Бернардо Макиавелли стоял в очереди за хорошим вкусом. Несмотря на знатное происхождение и должность адвоката, в политической жизни Флоренции он играл роль самую жалкую. Денег вечно не хватало, так что Николло Макиавелли пришлось начинать восхождение по общественной лестнице почти с нуля. Впрочем, не будем жалеть нашего героя, которому работоспособности, таланта и честолюбия отсыпали на четверых. Политическое взросление Макиавелли пришлось на эпоху игр в зарницы Савонаролы. Это наложило отпечаток на всю его дальнейшую жизнь, впрочем, в молодости человек переживает потрясения такой силы гораздо проще, чем в зрелости и тем более в старости. И опять образ реального человека вступает в острое противоречие с культурным фаноном, который рисует нам портрет мрачного психопата и бессовестного манипулятора, который только что гусей не любил. Реальный Макиавелли был интереснее и сложнее. Очень скоро о нём пошла слава, как о в высшей степени умном и неподкупном человеке. Как любой уважающий себя флорентиец, Макиавелли обожал кишеть, то есть вести активную социальную жизнь. Он вообще, судя по всему, был потрясающе социальным и договороспособным котиком, и мог найти общий язык с кем угодно. Вдобавок он постоянно учился новому, радел о просвещении, неустанно трудился на благо родного города и любил поэзию Данте. К слову, главной своей заслугой Макиавелли считал создание народного ополчения. Здесь нужно сделать важную оговорку: для той эпохи характерно использование наемников. Макиавелли же считал, что наемники продаются и покупаются за золото, в то время как нет никого храбрее воина, защищающего свою землю и дом. Макиавелли всячески топил за гражданскую доблесть римлян и считал, что вот с них-то и надо брать пример. Вас уже затошнило от созданного мной светлого образа? Сейчас я вам файерболом всё починю. Макиавелли трагически опоздал родиться, да и со страной промахнулся: конфуцианцы и легисты додумались до всего того, о чём он писал, на две тысячи лет раньше. Что до его ориентации, то Макиавелли спал с женщинами, очень их ценил, но любил при этом республику. Да, вы правильно меня поняли, Макиавелли был упоротейший государственник и человек с развитым чувством ответственности. Это-то его и погубило. А вы поставьте себя на его место: Священная Римская Империя и Франция как раз в ту эпоху начинают собачиться за контроль над Неаполитанским королевством, а ты дипломат, ты постоянно мотаешься от одного двора к другому, чтобы вывести родную Флоренцию из-под удара, у тебя от человеческой глупости неизбежно портится характер, ещё и папа Александр VI борзеет день ото дня, и тут, трагическая барабанная дробь и тревожная музыка…. Правильно, ты видишь Чезаре Борджиа. Удачливого. Умного. Харизматичного. Красивого и стильного, как сто чертей. Абсолютно лишенного тени совести, сомнений и моральных терзаний. Ну и как здесь не запасть? Как не решить, что лучше один вменяемый и жестокий правитель, чем десяток спесивых и ограниченных дураков? Кто на месте Макиавелли, человека склонного к рефлексии, но любящего силу, не очаровался бы? Он напоролся на мой нож, милая. Он напоролся на мой нож двенадцать раз. Маяковский так влетит в Лилю Брик, а Поль Верлен в Артюра Рембо. И всё это под арию Клода Фролло, которую у нас перевели «Ты гибель моя». Роковые страсти и любови — они такие. Особенно к красивым мужикам в военной форме, да ещё в этих проклятых кожаных штанах. Синьора Макиавелли точно не велела бы сыну с таким водиться, а ему с этим стервецом приходилось работать. Очень тесно работать. Волевой отморозок Чезаре просто попал Макиавелли во все кинки, да и как было не проникнуться человеком, который вёл себя так, словно он принц крови и у него есть на это право? Особенно порядочному флорентийцу, ведь в те времена ни один уважающий себя житель города Данте и Медичи не пропускал мимо себя красивой мужской задницы. Такой красивой, такой упругой, такой похожей на сочный персик или на лучший орех. Чезаре Борджиа волновал Макиавелли исключительно как политический субъект. Вернее, он так думал. Стоило Чезаре Борджиа посмотреть на Макиавелли своими невыразимо прекрасными темными глазами, как в животе господина секретаря стаями начинали летать бабочки. Большие такие, плотоядные, особенно любящие высасывать мозг. — Муж мой, — сказала Мариетта Корсини, — ты же понимаешь, что ты долбоеб и тебе ничего не светит? Ты что, не видишь, что Чезаре Борджиа — сукин сын и бессердечный мудак? — Сам знаю, — уныло огрызнулся Макиавелли, — я просто восхищаюсь политической волей этого человека. — И любуешься его зад… душой. Хоть мне не ври, я вообще-то флорентийка. Что будем делать? Мне совсем не улыбается хоронить тебя, когда это безнравственное семейство решит, что пора вскрыть одному бестолковому секретарю брюхо. — О небо! Это другое! — Что другое? — О Мадонна! Скажи, неужели тебе не хотелось, чтобы однажды, когда ты особенно измучена заботой о доме, родне и детях, пришёл кто-то сильный и разумный и снял с тебя твою ношу? Мариетта задумалась. Каждый год ей хотелось всё бросить и сбежать в горный монастырь, подальше от мужа, детей и родни, весь день переписывать старинные книги, а вечером ходить на службу. Вслух же она этого не сказала, но шпильку подпустила: — Я была бы счастлива, если бы мужья носили и рожали детей вместо своих жён. — Ты ума лишилась? Это противоестественно! — Содомия флорентийских мужчин противоестественна, а всё прочнее — нет. Хотя бы половину срока. — И как ты тебя это утешило? — Да вот так! Если бы каждый мужчина знал, чего стоит выносить и родить дитя, если у вашего брата посыпались после родов волосы и зубы, если бы на ваши тела смотрели после рождения детей с брезгливостью, будто перед вами не женское лоно, подарившее вам множество радостей, а кишки мертвой клячи, если бы вы обделывались на родильном стуле и сходили с ума от боли, если вы вам грозила смерть от болезни или потери крови, если бы каждый негодяй жаждал бы запустить свой хобот в ваш горшочек с медом и посадить в нём своё семя, то вы бы не резали друг другу глотки, не посылали бы своих и чужих сыновей на смерть ради денег и власти безумного старичья, а научились хотя бы договариваться! Но я же не дура! Я же понимаю, что легче воскресить и вылечить от чахотки Симонетту Веспуччи, легче сделать так, чтобы коровы полетели по небу, чем мир и люди изменились! Ты любишь потолковать о доблести, но представь, что тебе пришлось хоронить в братской могиле собственных сыновей. Представил? Макиавелли сделалось стыдно. — Страдание никого ничему не учит, а лишь ожесточает. Я понял тебя. И обещаю, что не опорочу своего имени и не подведу тебя. Но пока подумай вот о чём: разве не оправдывает благая цель любые средства, если они делаются для всеобщего блага? — Дай подумать, муж мой. Я ведь могу забить гвоздь твоей любимой «Божественной комедией»? Большой такой, в сафьяновом переплёте и с аметистовыми вставками? — Ты с ума сошла? Есть же слуга и молоток! — Да, но разве эта цель не благая? — Я тебе про политику, а ты мне про гвозди! Это разные вещи! — Нет, муж мой. Это то же самое. И вообще, это была метафора. Хочешь не хочешь, девать свое не слишком пристойное восхищение срочно куда-то было надо. Макиавелли написал фичок, после которого все решили, что автор глубоко аморален. Ну как фичок, политическое ПВП о красивом и сексапильном мужике, который приходит, нагибает всех, решает политические проблемы и делает государству хорошо. Надо сказать, Макиавелли этим порядочно испохабил себе посмертную судьбу. …И когда через много после преданной службе Флоренции, после опалы, лишений и пыток, после того, как верные друзья выкупили Макиавелли из камеры смертников за тысячу флоринов, после земной славы наш герой отправился на суд Божий… апостол Пётр не пустил его в Рай. — Но за что? В чём моя вина? — В том, что ты, чадо, вымыслил и выпустил в мир. — Но политика вне морали! — Нерон тоже так думал, сынок. И сначала сжёг Рим, а потом убил множество народу. — Он был бездарь и безумец! — Он стоял на вершинах власти. Все вы любите рассуждать о благе государства, но какое такое высшее благо может быть в том, чтобы на глазах у матери убивать её детей? Или в том, чтобы кидать девчонку львам в цирке? Сам бы ты хотел поменяться с ними судьбой? — Нет, отче! Но ведь мир лежит во зле, и человек не в силах исправить свою природу. Я лишь писал о том, что желательно и правильно, но много ли людей не мочатся, когда купаются в море? Пётр перебрал ключи и заговорил тяжело. — Ты, чадо, умён. И с логикой у тебя всё в порядке, но это скверная логика. — Неправда! Я ведь писал, что подлинный гражданин должен быть добродетелен, великодушен и справедлив! Почему же никто меня не послушал? — А подумай. Ты говоришь, что христианин и гражданин должен быть скромен, добродетелен, полон стойкости и достоинства, но кто сидит над ним? Государь, который казнит сыновей за измену, предаёт ближних и изменяет жене. То есть, получается, над добром стоит зло? Люди, чадо, не хотят, чтобы их ели. — Конечно, не хотят. Они сами не прочь отобедать ближним своим. Отче, пустите! Политика — дело грязное. Пётр взял прислонённое к воротам то ли весло, то ли лопату для навоза. — Ступай в Ад, чадо. Там всё и поймёшь. — Но…. — Ты, сынок, плюнул в вечность. Самого главного не увидел. Чего никто не мог отнять у Макиавелли, так это его мужества. Вместе с проводником дошёл он до девяти врат, палимый безжалостным загробным солнцем. Рогатое местное народонаселение сначала обсмеяло его, а потом приставало разгребать навоз вранья и мочу невежества, которыми издавна бесы и тираны мажут уши людские. Впрочем, на этой должности Макиавелли долго не задержался. Князь Ада, сам Люцифер, оценил многочисленные административные таланты нового жильца и повысил его до начальника отдела. Макиавелли отбрыкивался, как мог, даром что Денница — сын Зари был в его вкусе: роскошный и очень красивый мужик с огненными глазами, которому кто угодно дал бы хоть на скате, хоть на еже. Тогда-то и открылась Макиавелли горькая правда и о себе, и своём умопомешательстве. С глаз его наконец спала пелена, и Макиавелли увидел мир таков, каков он есть. Отец Лжи и здесь приложил руку. Чезаре Борджиа бы не был так победоносен и не казался бы таким гениальным и блестящим полководцем и дипломатом, если бы папаша не накачивал его деньгами. Да кто угодно стал бы политическим гением с таким административным ресурсом! Чезаре Борджиа обладал практически неограниченными средствами для найма армий и подкупа кого угодно, ни один тогдашний итальянский князь и рядом не стоял, да что там — даже христианские короли. Чего стоит одна история о том, как этот человек стал герцогом Валентинуа! Доходы от священства всего христианского мира, все десятины, индульгенции, продажи церковных должностей и доходы с папской области — всё оказывалось в карманах Чезаре и не задерживалось там от слова совсем, сам папа только кряхтел и пенял сыну на чрезмерное транжирство. Чезаре буквально купил свой блистательный успех за золото. Как только папа умер, надутый деньгами пузырь лопнул, и Чезаре, не сумев перестроиться, пытаясь действовать по прежней колее, терпел один крах за другим, пока не погиб в мелкой стычке, захудалым капитаном. Надо было влюбиться в красавца, олицетворяющего нескончаемый триумф, чтобы закрыть глаза и уши на то, что весь этот блеск, все эти победы в основном тупо покупались. Чезаре Борджиа, чего у него было не отнять, изумительно умел казаться, а не быть, и умнейший человек, достойнейший человек Никколо Макиавелли повёлся на него, как на древнеримскую куртизанку Эгину. Всё прочее в этом жестоком, порочном человеке, истинном сыне своего отца оказалось лишь видимостью, о чём и сообщил весьма довольный собой Денница. Sic transit gloria mundi! Вот тебе и роковая страсть, вот тебе и крошка Цахес по прозвищу Циннобер! Да и порок выглядит завлекательно-соблазнительно, когда привлекательный мужчина предаётся ему на ложе страсти с красавицей сестрой. Когда же грешат люди уродливые, старые, больные сифилисом и не обладающие каплей власти и влияния, того, что так привлекает трусливых и слабых, — это совсем, совсем другой разговор. — Николо, друг мой, ты ведь хороший человек, ты хороший писатель, мы всем Адом над «Мандрагорой» смеялись. Тебя вообще здесь быть не должно! Отпустить тебя я не могу, ну так хоть на место достойное поставлю. Ты у меня живо порядок наведёшь и покажешь моим бездельникам, что такое хорошо работать. — Отойди от меня, Сатана и мерзавец! — Э-э-э… Я вообще-то нравлюсь тебе ровно потому, что я мерзавец. Попустись, ты уже умер. — Я не желаю мучить людей. Даже самых плохих. — При жизни ты так не считал. — При жизни пытка тянулась самое большее сутки, но не вечность. — Скажи, а разве плохие государи, насильники над своими ближними, убийцы, расхитители и мародёры не достойны того, чтобы им хотя бы здесь выписали хорошую оплеуху? — Пусть сами себе выписывают. — Да? Даже Томазо Кампанелла и этот прусский мальчишка Фриц? — Какой ещё мальчишка? Адский секретарь притащил по слову своего господина новую книжечку, от которой у Макиавелли закровоточили глаза. — Я же писал о странах! Об интригах и том, как их готовить? Чем, чем они все читали мой трактат? — Хочешь об этом поговорить? Друг мой, ещё со времен Гомера люди читают написанное задницей и тем, что всячески давят в себе. — Так дайте мне это исправить! — Так бы и сразу. С тех пор в Аду образовался ещё один пояс, где отбывают наказание жопой читающие. Заправляет там всем очень весёлый, циничный и изобретательный начальник, который выдрессировал своих подчинённых чертей так, что те ходят с бритыми рылами, начищенным до блеска копытами и всегда в курсе книжных новинок. Вон, недавно Назима Талеба и Стивена Пинкера закупили в библиотеку. Господин начальник бодр, оптимистичен и никогда не теряет присутствия духа. Хорошо, почти никогда. Первый раз выдержка изменила Макиавелли, когда к нему на стол попало собрание сочинений графа Льва Толстого. От его политических и исторических идей бывший секретарь Флорентийской республики орал адской чайкой, а потом оплачивал ремонт в кругах с седьмого по девятый. «Кто так работает?» — долго гуляло по поясам возмущённое эхо. Второй раз во все тяжкие Макиавелли пустился в сорок пятом году. За последние шесть лет множество мудаков умерло самой паршивой смертью, а потому Ад после уплотнения трещал по швам. Ледяное озеро Коцит растаяло, и теперь в нем плескался суп из предателей и коллаборантов, а у дракона Люцифера постоянно от этого приключались блеваньки и изжога. Еду все три его головы уже не могли видеть. И вот в конце апреля в пояс жопочитающих и хренопищущих пожаловал дорогой гость: худой господин с пропастью вместо глаз, отец рекламы и политического пиара, мастер над враньём и пропагандой, один из авторов Холокоста доктор Йозеф Геббельс. Макиавелли настолько не владел собой, что вместо приветствия взял и уебал своего гостя по лицу той самой заслуженной-перезаслуженной лопатой, на которой уже нарос, мгм, культурный слой. Тот не верил собственным глазам: — За что? Я же ваш верный ученик! Я так любил свою Германию и всё делал для блага родного государства! Разве великая цель не оправдывает средства? — За всё хорошее! — рявкнул Макиавелли и уебал этого жопочтеца ещё сильнее. Николло Макиавелли был очень умный человек, но простая истина, что из зла нельзя сотворить добра и того, что нельзя к одним и тем же людям нельзя предъявлять разные требования, дошла до него сильно после смерти. До доктора Йозефа Геббельса эта истина не дошла вообще никогда. Мораль этой истории, в общем, проста: ты можешь сделать дофига хорошего, написать сорок томов превосходных текстов и научных трактатов, но мультифандом всё равно запомнит тебя как автора предельного всратого политического PWP с кинком на подчинение. И фандомчик, порой очень сильно отбитый на голову, отрастёт у текста, где предмет твоих нежных чувств и самых тёмных страстей задорно сношал во все дыры многогрешных итальянских политических гусей. А о том, что ты вообще-то был республиканец, и о «Первой декаде Тита Ливия» вспомнит разве что в двадцатом веке умница Ханна Арендт. И то не факт.