Мы были детьми

      Мы были детьми.       Энни всегда собирала в тугой хвост свои пшеничные волосы, сверкающие золотом под светом солнца. В ее серых глазах не было детства. Они уже тогда напоминали взгляд мертвеца и оттого так сильно занимали. Как-то раз мы отлынивали от тренировок, прячась в темной густой роще, раскинувшейся посреди лагеря.       Энни лежала под деревом и пыталась разглядеть небо сквозь плотно сплетенные ветви. Она небрежным движением смахнула челку с глаза, рукав рубашки задрался, и я заметил темные кровоподтеки на ее нежном бледном предплечье. Мы зарабатывали ссадины ежедневно, выковывая свой путь в воины, но подобных не было ни у кого из нас. В те времена я чертовски робел перед Энни, поэтому задать вопрос не решился. Вместо этого спросил, почему она хочет стать воином. Она перевела взгляд с колыхающихся на ветру листьев на мое лицо. В ее глазах застыл немой ужас. Я ощутил себя последним идиотом. Сердце забилось в груди, точно разорванный червяк, корчащийся в комке грязи.       Разве можно задавать такие вопросы? У всех кадетов, собранных под крышей училища, была одна цель. Мы должны мечтать стать почетными марлийцами. Мы должны вгрызаться в эту мысль и рвать зубами кожу в клочья, лишь бы приблизиться хоть на шаг к заветной мечте. Если не можем идти — рыть землю под собой ногтями и ползти, разбивая пальцы в кровь. Иного не принималось. Только после того, как последнее слово исчезло во тьме меж деревьев, до меня окончательно дошло, что нес под собой этот вопрос. За него могли не просто отправить на гауптвахту или выгнать из кадетов, нет, его могли посчитать за предательство Марлии. Я помню, как в горле встал вязкий тошнотворный ком, помню, как Энни посмотрела на меня и как ее розовые губы дрогнули.       Вся последующая неделя после того разговора стала для меня адом. Любой шорох, стук в дверь или томный вздох матери вызывал в груди бурю. Ожидание неизбежного наказания преследовало по пятам, как сгустившаяся за спиной тень. Я ждал, когда они придут за моей матерью и за мной. Выбьют резким взмахом ноги дверь, наставят на нас винтовки и изобьют до потери сознания. А потом проведут по улицам гетто, тыча дулами нам в спину, в назидание всем остальным. Паника захлестывала с головой, стоило любому солдату бросить на меня мимолетный взгляд. Я подмечал все. Я ждал. Думал, что они все знают и издеваются, изводя меня. Неделя прошла, затем следующая. Я чуть успокоился, но все равно был наготове. Не знаю, чтобы я сделал, если бы они в самом деле пришли, в свои восемь-то лет. Просто готовился. Только спустя месяц дошло, что Энни меня не сдала. Сейчас понимаю, что влюбился в нее именно тогда.       Мы были детьми и не понимали, чем отличаемся от них. Я не понимал. Райнеру, Бертольду и остальным было плевать. Они внимали словам родственников и учителей, и просто принимали ярко-желтые повязки на своих руках как данность. Я же их ненавидел. Как мне кажется, с самого рождения. Эти повязки, похожие на цветущие одуванчики, были способом указать нам на наше место. Среди высоких пыльных домов, улиц, вымощенных камнем, металлического забора, вгрызающегося в небо колючей проволокой. Сколько себя помню, у ворот неизменно сидели мужчины с ружьями. Их лица всегда кривились при виде нас. Бурлящая смесь презрения, отвращения и… страха. Последнее я осознал совсем недавно. Всю жизнь думал, что в глазах охраняющих нас солдат плескался огонь неведомой мне ненависти, но все оказалось проще. В казармах 104-го кадетского корпуса у каждого второго мелькал похожий огонь, едва речь заходила о титанах.       Эльдийцы боятся титанов, марлийцы боятся дьяволов с острова Парадиз, дьяволы с острова Парадиз боятся эльдийцев. Порочный круг бесконечного панического страха, раздирающего плоть острыми когтями.       Осознав эту простую истину, я понял, чем же мы отличаемся от них. Они испытывают перед нами всепоглощающий ужас, заставляющий стынуть кровь. Возможно, инстинктивный, встроенный в геном марлийцев так же, как встроен ген титанов в потомков Имир. Я помню сказки, которые мама шептала по ночам мне прямо на ухо. Помню ее горячее дыхание, слегка хриплое, но приятное. Помню ее запах. Обволакивающий, родной, безопасный. Так пах наш дом. Свежее тесто, щепотка печного дыма, мясная похлебка, в которой никакого мяса-то и не было, но почему-то от нее исходил настойчивый мясной аромат. Имир осталась во мне вместе с объятиями матери, она впиталась в меня, в мою кожу и разум.       Лет в десять, уже будучи претендентом на звание воина, я впервые подумал, что история маленькой одинокой девочки вовсе не сказка.       Нас было восемь человек. Титанов всего шесть. Двое останутся за бортом. Никакого звания почетного марлийца, никаких привилегий со стороны, и, самое главное, никакой силы титана. Если на первые два пункта мне было плевать, то на последний нет. Нам уже рассказали про прародителя и про остров Парадиз, на который трое из нас отправятся. Оказалось, что эльдийцы на острове живут так же, как мы в Марлии — словно скот, загнанный в сотворенный человеком загон. Только у них вместо солдат, облаченных в белоснежную форму и с винтовками за плечами, — кровожадные твари, желающие сожрать тех, кем они были раньше. Никто об этом даже не задумывался, я уверен. После того урока я в очередной раз нашел Энни в роще, отдыхающей после изнурительной физической тренировки. Они всегда давались ей легко. Иногда я завидовал. Присев рядом и откинувшись на широкий ствол дерева, я поделился с ней своими мыслями о жизни эльдийцев на острове, но умолчал о пришедшей в голову параллели. Она ответила, что мне не стоит об этом задумываться.       — Я должен стать одним из трех воинов и отправиться туда, — сказал я.       — Зачем?       Вопрос повис в воздухе, как гнилой кусок мяса на крюке мясника. Ладони вспотели и стали липкими. Вместо лесной свежести в нос ударило зловоние плоти. Мне было страшно. Ответить Энни честно — означало не просто пустить ее внутрь себя. Мое признание даровало бы ей полную власть надо мной. Один ее донос, и я стал бы кормом для титанов. В груди перестало хватать воздуха. Тяжесть невысказанного висела на шее мертвой петлей. Страх сковывал, но продолжать молчать было невозможно. Я чувствовал в Энни нечто похожее, поэтому все-таки решился. Да и она, в конце концов, в тот раз меня не сдала.       — Потому что это все неправильно, Энни. Ты сама это знаешь, я уверен. Так не должно быть, — выпалил я и перевел дух.       Она промолчала. Я видел ее длинные светлые ресницы. Они замерли. Между нами словно выросла высокая металлическая сетка. Энни закрылась в своем панцире и стала недосягаемой. Моя грудь разрывалась от ужаса, но я продолжил:       — Так почему же ты хочешь стать воином?       Панцирь треснул. Энни тяжело выдохнула и приподнялась на локте. От того звериного ужаса, что горел в ее глазах пару лет назад, ничего не осталось. Она внимательно смотрела на меня, словно хотела ответить одним лишь взглядом. Взглядом девчонки, что давно похоронила себя. Мертвым взглядом.       — Мой отец хочет стать почетным марлийцем, — наконец прошептала Энни сухими потрескавшимися губами.       Я выдохнул. Ее панцирь окончательно рассыпался. Мы одинаковые. Я не ошибся.       — А ты? — тихо спросил я, пригнувшись к ней.       Она опустила глаза. Пожухлая трава пробивалась сквозь слой желтых ссохшихся листьев. Птицы в глубине рощи перекидывались звонкими трелями. Ветви трещали сверху, жалобно скрипя на ветру.       — Хочу, чтобы они все сгорели дотла.       Едва слышимый шепот Энни тотчас растворился в окружившей нас природе. Он, сродни молитве, проник в деревья, траву, ветер и небо. Слился с ними и стал их частью. Напоминанием.       — Энни Леонхарт, когда мы вырастем, ты станешь моей женой?       Она впервые улыбнулась. Совсем слабо, немного криво, словно и вовсе улыбаться не умела, но мне этого было достаточно. Мальчишки в таком возрасте не должны якшаться с девчонками, но в тот день я, преисполненный благоговейным почитанием перед храбростью Энни, влюбился в нее во второй раз. Уже осознанно. Она решилась сказать вслух то, что я носил в себе годами. Разве можно было не влюбиться?       К весне шестеро должны получить своих титанов. Я старался изо всех сил, вкалывая на тренировках до трясущихся ног. Каждый раз было недостаточно. Энни была лучшей. Она не сдавалась. Каждый раз, когда я на четвереньках заходился в раздирающем горло кашле, чувствуя, что вот-вот выплюну легкие, она лишь искоса на меня смотрела. В ее глазах что-то зрело, я точно это видел. Не жизнь, но, возможно, ее зачатки. Мы все знали, что шифтеры умирают через тринадцать лет после получения силы титанов. Я не хотел, чтобы Энни умерла даже больше, чем хотел все изменить. Она не понимала, зачем мне это. Однажды она все-таки решилась поговорить об этом, за пару месяцев до выпуска.       — Я хочу получить силу прародителя и сделать то, о чем ты мечтала, — рощу уже завалило снегом, и остаться незамеченными бы не вышло, поэтому мы перешептывались во время тренировки рукопашного боя. — И я не хочу, чтобы ты… — она подсекла мою лодыжку ногой, и я грохнулся на спину.       Мимо проковылял инструктор. Энни протянула мне руку и помогла подняться. Я уже хотел было открыть рот и закончить начатое, как она меня прервала.       — Я поняла, Ханц. Не надо.       С того разговора внутри нее словно перещелкнул затвор. Она позволила мне вырваться вперед. Энни сдалась. Весной я получил женскую особь. Единственное, что я помню с того дня, — это крики. Девушка-шифтер, красивая, темноволосая, с ясными глазами и пухлыми губами, держалась до последнего. Но я точно помню, как она вопила нечеловеческим голосом, когда оказалась в моей пасти. Такие воспоминания не должны были остаться, но программа, веками заложенная в нас, дала сбой. На самом деле — это ложь. В мозгу сохранились не только крики. Я помню и жгучее неподконтрольное желание сожрать эту девушку, стереть ее в порошок, обратить на нее всю внутреннюю ненависть. Поглотить. Стать животным, в основе которого лежит лишь один инстинкт — убить.       Может быть, это и есть истинная сущность эльдийцев? Пожалуй, будь я на месте марлийцев, я бы тоже боялся нас, но так уж вышло, что я родился по другую сторону металлического забора. Так уж вышло, что мать шептала мне по ночам сказку про Имир вместо колыбельной. Так уж вышло, что моим дядей был Эрен Крюгер, о котором мать поведала мне за месяц до начала моей миссии на острове Парадиз. Кровь, наполненная жаждой свободы, взяла свое. Сам того не подозревая, я оказался сыном мятежников.       И сейчас, наблюдая за тем, как Бертольд спускается со стены Троста к внешним воротам, я знаю, ради чего сегодня погибнут двести пятнадцать кадетов. Они погибнут во имя своего народа, заточенного в таких же стенах, в окружении подобных чудовищ, но по ту сторону моря, в которое так сильно желает верить Эрен Йегер.