Часть 21

      Катрин не знала Тодо. Увидела впервые, когда тот вышел на ринг — высокий, сосредоточенный, с решимостью в глазах. Он был просто именем, фигурой, ещё одним бойцом в этом жестоком спорте. Не более. И вот, он по-прежнему перед ней, но теперь это уже не человек, а лишь безжизненное тело.       Совершенно не имело значения, кем он был для неё: близким или незнакомцем. В этот момент было важно другое… Она увидела самое страшное — не мёртвого, а умирающего. Увидела, как жизнь покидает плоть, как натягивается струна судьбы и в моменте с треском рвётся.       Тодо лежал перед ней, раскинувшись на настиле. Его грудь больше не поднималась. Глаза — широко открыты. Они всё ещё смотрели, но уже не видели. Только что в них было что-то неуловимое — слабый отсвет сознания, невидимая искра. Теперь же осталась лишь пустая оболочка, стеклянный зрачок, бессмысленно устремлённый в её сторону.       Катрин не могла отвернуться.       Мир сузился, потерял звук, цвет, очертания. Люди метались вокруг, кричали, но всё это стало далёким фоном.       Он не закрыл глаза, не вздрогнул и не сделал последнего вдоха. Не было громкого рубежа между жизнью и смертью — только бесконечно тонкая грань. В один миг он ещё был — и вот уже нет. Что-то ушло, и Катрин это почувствовала. Не дыхание, не пульс, не тепло кожи — нечто большее. Нечто, что нельзя понять, пока не станешь свидетелем.       Смерть — это не исчезновение. Это ускользание.       Вот человек был. А теперь его нет.       Катрин попыталась подняться на ноги, но голова закружилась, разрываясь в пространстве реальности.

7 лет назад.

      Дождь, отбивая неизвестно кем задуманный ритм, барабанил по лобовому стеклу. Водитель такси то и дело оглядывался, заворачивая на очередную слабо освещённую улицу. Катрин же, в отличие от напряжённого мужчины, лениво разглаживала складки на новом пальто. Она проверила документы и ключи в сумке, а когда до дома оставался всего один поворот, достала наличные.       Однако, подняв взгляд к окну, Катрин невольно напряглась. У её дома толпились люди — непривычно много для этого времени. Кто-то стоял на крыльце, кто-то переговаривался у покосившегося забора. Дверь была распахнута настежь, а в окнах горел свет, заливая дорогу неровными пятнами.       У обочины с включёнными фарами стояла скорая. Парамедик что-то говорил незнакомцу, но тот лишь, подрагивая, мотал головой.       Полиции ещё не было, но в воздухе уже витала тревога.       Смяв купюры, Катрин быстро протянула их водителю и пулей вылетела из машины. Ноги дрожали, но она не останавливалась — пронеслась мимо людей, скользнула в дом и побежала по лестнице на второй этаж.       Внутри царил привычный хаос. В коридоре, прислонившись к стене, какой-то мужчина медленно курил. Другой — парень, немногим старше Катрин, дремал на диване, уткнувшись лицом в сгиб локтя, а пожилая женщина с глубокими морщинами и редкими волосами ела на полу, устало ковыряя вилкой в пластмассовом контейнере.        Были и знакомые лица, и чужие. Здесь всегда кто-то был. Всегда.       Катрин пробежала мимо, почти не глядя. Добравшись до спальни, она распахнула дверь и застыла, как вкопанная.       — Мама… — с её губ сорвался хриплый шёпот.       В комнате пахло чем-то горьким, химическим, смешанным с застоявшимся табачным дымом. Воздух был тяжёлым, пропитанным бессмысленной суетой, хотя всё уже было кончено.       Она лежала на кровати, чуть повернувшись, однако поза казалась неестественной, словно тело застыло в движении. Голова свисала набок, губы приоткрыты, будто в последней попытке вдохнуть.              Кожа стала мертвенно-бледной, с синеватым оттенком, особенно кончики пальцев. На шее проступили вздувшиеся вены. Из уголка рта вытекала рвотная масса, густая, с желтоватыми и тёмными прожилками, въевшаяся в воротник халата и оставившая липкие пятна на простыне.       Рядом толпилось несколько мужчин. Катрин не раз видела их в доме, но сейчас не могла вспомнить даже имён. В углу молча стоял ещё один парамедик — выражение его лица было равнодушным, даже скорее отрешённо холодным, как будто он видел подобное уже сотни раз.       Заметив ребёнка, он вздохнул и двинулся к ней, выпрямившись.       — Ты кто? Дочка?       Катрин молча кивнула. Слова застряли в горле, грудь сдавило, словно воздух в комнате стал гуще.       — Ты была с ней? Когда ты её видела в последний раз? — парамедик говорил негромко, почти мягко, но Катрин хорошо улавливала в его голосе различимое безразличие.       Она сглотнула, попыталась что-то сказать, но не смогла. В голове шумело, взгляд метался по комнате, цепляясь за детали: одеяло сползло на пол, на тумбочке опрокинутая кружка, шприц рядом с кроватью.       — Полиция скоро приедет, — продолжил парамедик, чуть тише, будто предупреждая. — Тебе лучше подумать, кому можно позвонить. У тебя есть ещё родственники?       Вдруг внизу послышался голос, который, несмотря на свою официальность, звучал зловеще.       — Полицейский участок номер пять, мы прибыли по вызову.       Катрин почувствовала, как паника накрыла её с головой, заставляя мышцы всего тела напрячься в боевой готовности. Она попятилась. Появилось жгучее желание куда-нибудь спрятаться, или вовсе исчезнуть. Ей казалось, будто стены начали сужаться и давить.       Катрин развернулась и резко рванула к выходу. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но страх гнал её вниз. Страх чего? Она не знала.       Спускаясь по лестнице, она не заметила кучу пустых бутылок, расставленных вдоль перил. Нога запнулась и соскользнула. Катрин рухнула на пол, ударившись коленом об край ступени. Острая боль вспыхнула в ладони — порезанная стеклом кожа сразу заныла, алая капля скатилась на грязный пол.       — Осторожно! — раздался голос сверху.       Катрин подняла голову — над ней навис полицейский. Его брови были нахмурены, во взгляде читалось беспокойство, но в тот момент для неё это был всего лишь силуэт угрозы. Пугающий и опасный.       — Всё в порядке? — мужчина аккуратно потянулся, чтобы помочь ей подняться.              Холодные пальцы офицера уже было коснулись её плеча, как вдруг Катрин инстинктивно вырвалась, дёрнувшись в сторону.       — Стой! — полицейский сделал шаг вперёд, но она вскочила на ноги и, не оглядываясь, бросилась прочь.       Мужчина метнулся следом, но Катрин уже исчезла за дверью, вылетела на улицу и растворилась в ночи.       Она бежала изо всех сил.       Дождь хлестал по асфальту, пропитывал одежду до последней нитки. Холодные капли стекали по лицу. Волосы липли ко лбу, спутываясь и мешая видеть, но Катрин не останавливалась. Она просто не могла этого сделать.       Задыхаясь, девочка мчалась вперёд, минуя лужи, вывески круглосуточных магазинов и редкие машины с жёлтыми огнями фар. Она не думала, не чувствовала — только бежала, пока в груди не разгорелся огонь, пока лёгкие не начали полыхать, заставляя хватать воздух прерывистыми глотками.       Катрин не знала, куда направляется. Ноги сами несли её в то единственное место, где могли бы открыть дверь.       В его квартиру.

Настоящее время.

      Катрин медленно распахнула веки. Она не понимала, сколько часов прошло и где находится. Белый потолок плыл перед глазами, а в ушах, казалось, до сих пор гудела толпа зрителей, пришедших посмотреть на шоу.       Лишь спустя некоторое время, окончательно придя в себя, Катрин приподнялась на локтях и огляделась. Она была дома и лежала на диване в гостиной, укутанная в плед. Как она сюда добралась, Катрин не знала. Единственное, что всплыло в её памяти — взгляд Тодо.       Она тряхнула головой в попытке отогнать эту жуткую картину.       — Очнулась наконец-то, — раздался знакомый голос.       Оглянувшись, Катрин увидела Сугуру, который курил на кухне, усевшись на барный стул. Мужчина выглядел измотанным: его волосы были растрепаны, из пучка выбивались пряди, спадающие на лоб, лицо казалось бледнее обычного, а взгляд был поникший, даже безжизненный.       — Что случилось? — хрипло уточнила Катрин.       — Ты упала в обморок, — сухо констатировал он и потушил сигарету.       — Я имею в виду…       — Я понял, — перебил её Гето, — потом. Сейчас есть дела поважнее.       Катрин почувствовала, как беспокойство прошлось по её телу, но она постаралась остаться сосредоточенной. Сугуру же подошёл ближе и достал из комода аптечку.       — Мне не нужно. Я в порядке.       — Это не для тебя, — усмехнулся Гето.       Он достал салфетки, марли, антисептики и набрал в шприц раствор, а затем стал раскладывать всё на кофейном столе в определенном, известном только ему, порядке.       — Сугуру, — Катрин с недоверием покосилась на него, — что происходит?       — Мне нужно уехать, — не отвлекаясь от своего дела, начал мужчина: — Я ждал, пока ты проснёшься.       Он повернулся к Катрин, снимая перчатки, и серьёзно посмотрел на неё:       — Сукуна в тяжёлом состоянии, — Гето устало вздохнул. — Его нельзя оставлять одного. Сатору с Тоджи сейчас разбираются с «инцидентом». Мне тоже надо быть там, а не нянчиться с Рёменом.       Катрин молча внимала его словам, стараясь собрать в голове пазл происходящего.       Опять быть с ним. Одной…       Только от этой мысли по всему женскому телу пробежал холодок. Однако Катрин не стала перебивать и противиться, чувствуя давящий тон Гето и частично осознавая важность ситуации.       — Я вколол ему налоксон. Надеюсь, этот засранец не пил в последнее время, — скорее для себя, нежели для девушки, пробубнил Сугуру. — Сейчас Рёмен спит, но неизвестно, надолго ли.       Дыхание Катрин сбилось на долю секунды. Воспоминания их прошлой стычки вихрем пронеслись в сознании, заставляя её невольно сжать кулаки.       — Твоя задача — следить за ним, пока я не вернусь.       — Хорошо, — уверенно кивнула Катрин, несмотря на то, что её голос дрогнул.       — Как физа закончится, вытащи катетер, а если проснётся и начнёт буянить, то вколи диазепам внутривенно, — Сугуру ткнул в шприц на столе. — Справишься?              Катрин снова утвердительно кивнула, прижав язык к нёбу и сдавив челюсти.       — Следи за ним, особенно если его начнёт тошнить, — Сугуру направился к двери и, сунув руку в карман одной из курток, висевших в прихожей, достал ключи от машины. — А то это будет крайне глупая смерть.       С этими словами он вышел из дома, оставляя Катрин в жутком и заполняющем всё пространство напряжении.       — Я знаю… — прошептала она себе под нос.       Катрин быстро подорвалась на ноги и направилась в ванную, чтобы умыться. На удивление, голова больше не кружилась. Непонятно откуда взявшиеся силы очистили разум, заставляя думать только о назначениях, которые дал Сугуру. Набрав холодной воды в таз и закинув полотенце для рук на плечо, она на носочках направилась в комнату к Рёмену.       Когда Катрин открыла дверь и сделала шаг внутрь, то сразу почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Её ноздри мгновенно заполнил тяжёлый, удушающий смрад. Воздух был затхлым, словно пропитанный липкой, разъедающей влагой. Резкий и кислый запах пота смешался с едким, искусственным шлейфом сладковатой гнили. Он щипал глаза и оседал на лёгких, затрудняя вдох.       Катрин, положив таз на пол, метнулась к окнам и открыла их настежь. Не задерживаясь ни на секунду, она выбежала в гостиную и осела на пол. Горло начало драть, а кашель не давал получить необходимый кислород.       Подобное, въедающееся в кожу зловоние она не раз слышала. Тогда, будучи ребёнком, она закрывала нос и рот ладонью, пробегая мимо комнат, лишь бы не вдыхать. Только бы не чувствовать. И не думать.       Спустя время, когда в спальне стало возможно дышать без затруднений, девушка, кривясь, всё же сделала шаг внутрь и проверила капельницу.       — Ещё половина, — пробубнила она и обречённо закатила глаза.       Поставив таз на прикроватную тумбочку, Катрин присела на край матраса и начала вытирать лоб и грудь парня.       Даже в тусклом свете торшера Сукуна выглядел жутко — не просто бледным, а практически восковым, с болезненным сероватым оттенком кожи. Лицо осунулось, а губы растрескались. Его грудь поднималась медленно, едва заметно, дыхание было неглубоким, прерывистым, почти неслышным. И хотя веки шевелились, его глаза оставались закрытыми.       Внезапно мужское тело дёрнулось — коротко, резко, будто кто-то потянул за невидимую нить. Потом снова. Его пальцы сжались в спазме, ногти впились в ладонь, а затем резкий толчок прошёлся по всей руке. Ноги тоже потряхивало — рвано, хаотично, словно организм пытался сбежать сам от себя.       Катрин замерла, готовая сама не зная к чему, но вскоре после того, как его тело вновь обмякло, расслабилась и продолжила обмывать парня. Кожа под полотенцем была горячей, а запах только усиливался от воды. Катрин стиснула зубы, заставляя себя не думать, просто механически двигать рукой. Не чувствовать, не вдыхать, не вспоминать.       Но не вспоминать было невозможно.       Картинки нахлынули резко и, без спроса вторгнувшись в сознание, вцепились мёртвой хваткой. Тёмная комната, задёрнутые шторы, женское тело. Холодные пальцы, которые в одни дни нежно сжимали её руку, а в другие, не узнавая вовсе, до боли в костяшках стискивали детскую ладонь.       Периодически казалось, что Катрин снова там. Не здесь. Это ощущение накрывало с головой, утягивая в прошлое. Её передёрнуло, а в груди поднялась волна отвращения.       Катрин сильнее сжала полотенце, но не остановилась. Вместо этого ярость вспыхнула в груди — глухая, жгучая. Злость на отвратительный запах, на Сукуну, на всех, кто самолично доводил себя до подобного состояния. Захотелось ударить Рёмена, встряхнуть, заорать, чтобы тот очнулся, чтобы не смел быть таким же. Но вместо этого она лишь с нажимом провела по его груди тканью, будто могла стереть не только пот, но и всю эту проклятую историю, в которой, как бы она не хотела, снова оказалась по горло.       Вытерев его лицо, девушка устало выдохнула, собираясь выйти из комнаты. Но едва она сделала шаг, как за спиной раздался тревожный скрип кровати.       Катрин замерла. Мурашки пробежали по спине.       Она обернулась и увидела, как Сукуну начало трясти. Он судорожно вцепился в простыню, вытягивая ту из-под матраса. Его дыхание участилось и стало сбиваться, губы шевелились, словно он что-то беззвучно шептал. А потом… этот звук. Давящий, приглушённый, предвещающий страшное.       Сердце ушло в пятки.       — Боже, — выдохнула Катрин, в одно движение оказавшись рядом с кроватью.       Паника вспыхнула в груди, но её дрожащее тело двигалось почти автоматически, будто повторяя когда-то выученные движения. Она перевернула Рёмена на бок, одной рукой крепко удерживая за плечо, другой — пытаясь раскрыть его намертво сжатые челюсти.       И в этот момент перед её глазами всплыло другое лицо. Её лицо. Желудок сжался и на секунду стало дурно. Но Катрин не дала воспоминанию поглотить себя.       Сукуна застонал сквозь стиснутые зубы, его тело выгнулось дугой, и в следующий миг его стошнило. Резкий спазм прошёл через него, а едкий запах вновь ударил в нос. Катрин, едва сдержав собственный рвотный позыв, крепче сжала Рёмена и повернула его голову так, чтобы тот не захлебнулся.       Рвота выходила рывками, мешая дыханию. Катрин просунула пальцы ему в рот, в попытке помочь очистить дыхательные пути. Тело парня трясло, кожа стала раскалённой и влажной от пота.       — Дыши… Ну же! — прошипела девушка.       Внезапно Сукуна глубоко втянул воздух. Грудь его расширилась, а потом резко опала, и он закашлялся.       Катрин не сразу ослабила хватку. Она продолжала удерживать его, пока чужое дыхание не стало ровнее, а судороги не утихли. Только когда она убедилась, что он в безопасности, то отпустила его, тяжело вздыхая. Стараясь не смотреть на последствия приступа, Катрин снова быстро вытерла Рёмена. Желудок протестующе ныл, но она стиснула зубы и заставила себя всё убрать.       Он жив.       Катрин действительно спасла Сукуну. Но почему-то всё внутри сжималось так, словно она потерпела поражение. Девушка не сразу поняла, почему её глаза вдруг стали мокрыми. Грудь сдавило странным, болезненным чувством, в котором смешались злость, страх и что-то ещё — глубоко спрятанное, чему она не хотела давать имя.       Она резко тряхнула головой, вырываясь из этих образов. Сейчас — не тогда. Она здесь. Это другой человек. И она успела.       Рёмен зашевелился, его голова дёрнулась в сторону, а из пересохших губ вырвался хриплый шёпот. Его голос звучал отрывисто, слова расплывались в бессмысленные поток. Иногда он едва слышно произносил что-то, что напоминало имена или фразы, но Катрин, прислушиваясь, не могла разобрать их значения. Он то затихал, то снова что-то невнятно бормотал, периодически мотая головой, будто отгоняя призрачные видения.       Но тут среди бессвязного полусонного бреда прозвучало слово. Так ясно и отчётливо, что внутри девушки что-то оборвалось.       — Мама… — прошептал Сукуна.       Катрин застыла.       Грудь сдавило невыносимым гневом.       Она до скрежета стиснула зубы, а пальцы сами собой сжались в кулаки так, что ногти, казалось, до крови впились в ладони. Злость била в виски, пронзала каждую клетку тела, и разливаясь едким, жгучим ядом. Она не понимала, на кого была эта злость — на него, на себя или на то прошлое, которое до сих пор держало её в смертельной хватке.       Рука дёрнулась сама.       Её пальцы сомкнулись на подушке, валявшейся рядом. Мягкая ткань промялась под ладонями, и прежде чем Катрин успела осознать, что творит, придвинула её ближе — к его лицу, к этим проклятым губам, что выдохнули это мерзкое слово, разрывающее изнутри.       Она могла это сделать. Она хотела. Как никогда прежде.       Просто надавить. Прижать плотнее. Перекрыть воздух.       Пульс гремел в ушах, дыхание сбилось. Сукуна беспокойно поморщился, слабо повернув голову, но оставался беззащитным. Всё зависело только от неё. Её пальцы сжались крепче. Подушка почти касалась его лица. Всё, что требовалось — сделать последний шаг.       Она бросила на него последний взгляд — и замерла.       Он… плачет?       Сквозь лихорадочный бред, сквозь спутанные, бессвязные слова на его ресницах еле заметно поблескивали слёзы. Губы дрожали, грудь слабо вздрагивала при каждом сбитом вдохе. Он не издавал ни звука. Сукуна выглядел как ребёнок, который тихо рыдает во сне, загнанный кошмарами, которых уже не помнит.       Катрин смотрела на него, пока внутри всё сжималось. Подушка в руках вдруг стала невыносимой ношей, поэтому девушка отшвырнула её в сторону. Та мягко шлёпнулась об пол, не издав ни звука.       Развернувшись, Катрин выбежала в зал, почти не чувствуя ног. Дрожащими руками схватила шприц с диазепамом, сжимая холодный пластик. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в теле, и решительно направилась обратно в спальню.       Но едва она подошла ближе, как Сукуна вдруг резко распахнул веки. Он посмотрел прямо перед собой, и хоть его зрачки расширились, он был будто не здесь.       Катрин инстинктивно отшатнулась, чуть не выронив шприц.       — Нет! — вскрикнул Сукуна.       Он дёрнулся так внезапно, что Катрин не успела среагировать. Его рука резко взметнулась в воздух, и в следующий миг раздался грохот — стойка с капельницей рухнула на пол, металлический каркас со звоном ударился о мебель, а тонкая трубка натянулась, вырывая катетер из вены.       Кровь хлынула тонкой, неровной струёй, мгновенно пропитывая простыни. Алые пятна расползались по белой ткани, а Сукуна всё продолжал дёргаться, словно пытался вырваться из невидимых оков.       Катрин бросилась к нему и схватила за плечи, попыталась зафиксировать, но он вырвался, едва не сбив её с ног.       — Сукуна, остановись! — рявкнула она, с трудом удерживаясь на месте.       Его тело металось в конвульсиях, а мышцы судорожно сокращались.       Стиснув зубы, она перехватила его руку, прижимая её к матрасу, и быстро поднесла шприц. Острие иглы уже почти коснулось кожи, но Сукуна затрясся и её пальцы разжались.       Шприц вылетел из рук.       Катрин даже не успела понять, что произошло, как услышала тихий глухой стук — шприц отлетел в дальний угол комнаты, исчезая где-то в тени.       — Не трожь! — крикнул Рёмен.       Он продолжал вертеться, произнося бессвязные фразы.       Катрин не колебалась — она залезла на кровать, коленями прижав его бёдра, и ладонями зафиксировала его плечи, стараясь удержать бешеного парня на месте.       — Очнись! — выкрикнула она, вглядываясь в его мутные, отрешённые глаза, и надеясь достучаться до осколков его сознания.       Однако в следующий миг Сукуна схватил её за запястье. И сделал это слишком крепко. Боль прострелила руку, и Катрин невольно поморщилась, удерживаясь от вскрика. Его пальцы впились в её кожу с отчаянной, лихорадочной силой, как если бы он держал не её, а кого-то другого — того, кого не хотел отпускать.       — Оставь её! — прорычал он, и в его голосе послышалось столько ярости и страха, что Катрин ощутила все эти чувства под кожей.       Она поняла, что Сукуна говорил не с ней.       Хотя его взгляд и был устремлён прямо на девушку, но Катрин испытывала острое ощущение, точно Рёмен смотрит куда-то сквозь. Видит не её лицо, а чей-то призрак, силуэт из прошлого.       Его глаза были полны чего-то невыразимо глубокого и тёмного. Они были заперты в другом мире и времени, в кошмаре, который продолжал жить внутри, раз за разом возвращая его в тот момент, который он, возможно, пытался забыть, но не мог.       Сейчас Сукуна Рёмен был заперт в своём личном аду.       Катрин приложила немало усилий, чтобы буквально заставить себя расслабиться.       — Хорошо, — прошептала она голосом, которым обычно говорят с больными, загнанными в угол. Успокаивающе. Мягко.       — Больше не тронет, — цепляясь за девушку, упрямо прохрипел Сукуна. — Я тебя защищу.       Катрин затаила дыхание. В этот момент ей показалась, что она застыла между двух миров. Будто находилась в этом тонком состоянии — тогда и сейчас.       Сукуна всё сильнее держался за неё, но вскоре его хватка ослабла, а плечи затряслись, словно в нём что-то сломалось.       Катрин ощущала, как он буквально растворяется в этом бреду. Она осторожно накрыла его руку своей ладонью.       — Я знаю, — нежно, почти по-матерински проговорила девушка. — Всё хорошо.       — Я сильный, — рвано прошептал Сукуна. — Только не уходи…       Катрин почувствовала, как у неё задрожали губы. Что-то в этих словах, в его отчаянии пронзило её насквозь, задело внутри какой-то невидимый нерв.       Пока Сукуна сотрясался в безумной галлюцинации, держась за тень, которая, скорее всего, уже давно исчезла из этого мира, Катрин делала то же самое. Она смотрела на лицо Рёмена, но за маской знакомого парня видела совершенно иного человека. Видела её.       Ту, что должна была быть её домом, но стала чужим человеком. Ту, что укачивала её, но никогда не пела колыбельных. Ту, что забывала про утренние поцелуи, про сказки перед сном и про дни рождения. Ту, что не знала, какой у неё любимый цвет, что пугалась её роста, словно Катрин взрослеет не годами, а рывками, мимо её слепых глаз.       Ту, что оставила её одной среди холодных улиц, среди жестоких взрослых, среди вечного голода — не только по еде, но по теплу, безопасности и детству, которого у неё не было.       Ту, что уходила от разговоров, отворачивалась, молчала, делала вид, что ничего не происходит.       Ту, что не была ей матерью. Только женщиной, что когда-то родила её — и забыла, что делать дальше.       Ту, что однажды просто не проснулась.       Ту, что оставила в ней пустоту, которая годами разъедала её изнутри.       Жгучая волна захлестнула Катрин. Тёмная обида, которую она столько лет прятала за безразличием, вдруг прорвалась и растеклась по венам, пронзая и отравляя всё вокруг.       — Как ты могла?! — против воли девушки, шёпот сорвался с губ. — Как ты могла выбрать это, вместо меня?       — Прости, — молниеносно ответил Рёмен. — Прости меня…       Катрин зажала рот ладонью, но всхлип всё равно вырвался, сдавленный, прерывистый.       Слова, которых она ждала всю свою жизнь, ударили в грудь чем-то горячим, размягчающим и ломающим последние стены. Её ли мать сейчас извиняется? Или это просто обман, случайность, игра её разрывающегося сознания? И имеет ли оно вообще значение?              Она всхлипнула снова, закрыла глаза, и вдруг происходящее стало правдой. Вот она — её мать. Не блеклая тень и не воспоминание, а живая, реальная, сидящая перед ней, впервые признающая свою вину.       Прости.       Слово обожгло её изнутри, будто согнало холод, в котором она жила всю свою жизнь. Оно эхом разлетелось по каждой клеточке и ударило в самые глубокие раны. Всё, что говорила ей мать, все способы, которыми она отвергала её — всё это вдруг перестало иметь значение. Потому что сейчас, в этот единственный момент, её мама была рядом и извинялась за сделанное.       Катрин не могла вдохнуть. Голос сорвался, однако она заставила себя сказать:       — Я… — ком в горле, дрожащие руки, раскалённое сердце, но она должна была. — Я прощаю тебя.       И вдруг — тишина.       Она почувствовала, как внутри что-то сдвинулось, ослабло, распахнулось настежь. Груз, который давил на неё столько лет, вдруг стал легче. Он всё ещё был там, но больше не душил её и не держал в плену.        Она не ждала, что после этих слов всё изменится.       Прощение не стирает прошлого. Не возвращает украденного детства. Не убирает голодных ночей, ледяных улиц, жестоких рук, тоску по матери, которой у неё никогда не было. Нет. Всё, что было с ней, осталось в ней. Только теперь — оно больше не держало Катрин.       Катрин всхлипнула снова, уже тише. Она посмотрела на Рёмена и осторожно дотронулась до его плеча. Сукуна дрогнул под её прикосновением. Его губы приоткрылись, точно он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. И вдруг его плечи опустились, дыхание сбилось, а по щеке скатилась слеза.       Одна. Потом вторая.       Он плакал.       Тихо, почти по-детски. Словно этот бред, — пугающий, разрывающий его на части кошмар, — вдруг превратился в самое светлое и тёплое, что у него было.       — Мам… — голос его был тихим, полный невыразимого облегчения.       Катрин застыла, поджав губы.       Рёмен потянулся к её руке, будто боялся, что она исчезнет. Осторожно, почти робко он провёл по её коже шершавым пальцем, таким тёплым, и на удивление живым. В его движении не было ни страсти, ни привычной резкости.       Он прижимал её руку к своей щеке, словно грелся. Как если бы этот момент — её прощение — был единственным, что могло его спасти.       Катрин не отстранилась.       Его дыхание стало глубже, спокойнее. Он медленно погружался в сон, как младенец, которого наконец убаюкали. Сукуна всхлипнул в последний раз, сжался в клубок, и затих.       Но даже во сне он не отпускал её руку.