Глава 16: Сладкий яд

Первые дни на работе Фэйсяо чувствовала себя неловко. Даже не потому что ее временно разжаловали до рядового следователя, и не потому что для нее в следственном отделе в принципе не осталось места, а потому что Цзин Юань и Цзинлю постоянно сверлили спину взглядами, будто так и ждали, что Фэйсяо возьмет в руки автомат и начнет всех расстреливать. Поэтому она поспешила ретироваться к полицейским. Там — с молчаливой Сюэи и таким же молчаливым Моцзэ — Фэйсяо, наконец, избавилась от навязчивого наблюдения. Ну, по крайней мере, от его части. — Госпожа Фэйсяо, я погрела ваш обед! — Сушан услужливым щеночком ставит миску с супом прямо на рабочий стол. Она даже отложила (в который раз за месяц?) возвращение домой, лишь бы и дальше приглядывать за Фэйсяо и сливать все бдящему Цзяоцю. Вот только… Кто бы теперь за ним самим приглядел? Суп сегодня совсем простой, даже постный, у Цзяоцю после вчерашнего не было сил готовить полноценный обед. Фэйсяо пробует — получилось все равно очень вкусно. До слез вкусно. Пришлось забрать Цзяоцю к себе, Фэйсяо даже представить не могла, каково ему будет вернуться в дом семьи Фан после того, что случилось с Тинъюнь, поэтому поспешила увезти его, когда тело отправили в морг. Цзяоцю с виду хорошо держался. Но это ведь только с виду. Надо бы позвонить ему, спросить о самочувствии, поболтать хоть немного — Цзяоцю всегда заботился о Фэйсяо, когда ей было плохо, даже совсем недавно вот: он почти не отходил от нее, пока она не пришла в себя после убийства Хулэя. Хочется хотя бы в малой мере отплатить за его заботу сейчас, когда он так уязвим. Почти что сломлен. Однако работа есть работа. Времени на личные звонки она всегда оставляет мало. — Это просто какой-то кошмар, — мрачно говорит Цзин Юань, возвращаясь в отдел. Следом за ним плетутся Цзинлю и Яньцин, а вот Юньли что-то не видно. — Чего там? — Фэйсяо коротко спрашивает и начинает активнее работать ложкой, потому что понимает, что иначе не успеет доесть. — Мы хотели арестовать госпожу Дань, но у нее случился инфаркт по дороге в участок. Вот те раз. Любопытненько. — Вы отвезли ее в больницу? Не думали, что это симуляция? — У нее лицо прям на наших глазах посинело, — наконец, Цзинлю подает голос. — Такое не насимулируешь. — О, с больницы уже ответ пришел… — Яньцин, едва успев плюхнуться на стул за своим рабочим столом, безрадостно смотрит в телефон на пришедшее уведомление. — Она скончалась. И зачем мы только в участок возвращались?.. — Ой, да ну ее… — Цзинлю сердито отмахивается, — я лучше с Юйкун посижу. — Ага. Ты уже посидела с Юйкун, — Цзин Юань смотрит на нее строгим взглядом. — Значит, почитаю материалы дела. Отстань, я не поеду обратно. Фэйсяо решительно допивает суп и передает пустую тарелку в руки верного оруженосца, то есть Сушан, после чего поднимается с места. — А зачем ехать? Разве ее не должны отправить на экспертизу к нам? — Дань Чжу уже там, да и это же не убийство пока вроде, — Цзинлю наоборот садится, явно не собираясь никуда ехать. — Дань Чжу?.. — Госпожа Линша, — поправляет Цзин Юань, виновато улыбнувшись. Ах, да, точно, Линша ведь, кажется, раньше носила другое имя. Дань Чжу… Погодите-ка. А она ведь и правда родственница Таожаня. Не может ли она тогда быть заодно с ним? К тому же Линша ведь копала под Фэйсяо. Хм… Слишком поглощенная мыслями о Хулэе, Фэйсяо упустила из виду очень многое за эти месяцы. — Что ж, господин Цзин Юань, позвольте составить вам компанию. — Буду премного благодарен, — Цзин Юань переводит разочарованный взгляд с Цзинлю на Яньцина, которые не выказали никакого желания ехать с ним. Забавно и немного странно. Обычно что Цзинлю, что Яньцин бегут впереди планеты всей, а тут вдруг такой внезапный приступ лени у обоих. — А почему госпожа Цзинлю так отчаянно не хотела ехать обратно? — Фэйсяо даже, не удержавшись, спрашивает, когда они с Цзин Юанем садятся к нему в машину. — Ну… — Цзин Юань вздыхает, и машина трогается с места. — Юньли прокатила нас до дома Таожаня, что называется, с ветерком. — Ага. Знакомо. Фэйсяо за месяцы работы с Юньли уже успела на своей шкуре опробовать «турбо-режим» юной гонщицы. — Поэтому на обратной дороге Цзинлю сделала Юньли замечание и попросила ехать помедленнее. — Ауч… — Вот это госпожа Цзинлю зря, конечно. — Полагаю, вас всех после этого знатно укачало. — Не то слово. Не то слово… Юньли очень мстительная девчонка, и в особенности она не любит необоснованных наездов. Если она гнала на полную скорость, значит, на то была причина. В остальное время Юньли за рулем вела себя вполне сносно и не нуждалась в замечаниях. Конечно, Фэйсяо в свое время сделала то же самое, после чего Юньли устроила настолько медленную поездку, что взболтала своих пассажиров как в стиральной машине на режиме стирки шерсти. Вскоре они прибывают в больницу и спускаются сразу непосредственно на этаж с моргом, где их встречает Линша. Фэйсяо и Цзин Юань проходят к лежащему на холодном металлическом столе трупу госпожи Дань. — А это точно она? — с сомнением спрашивает Фэйсяо. — Как-то не похожа. — Да, это она, — Линша удивленно поднимает брови, удивленная вопросом. Ну, Фэйсяо не очень-то была знакома с этой женщиной, так что ей простительно. — Дань Чжу, ты уверена, что она мертва? — тихо спрашивает Цзин Юань, осматривая тело. — Линша, — терпеливо поправляет его Линша. — Да, уверена. — А что насчет вскрытия? — Фэйсяо, надев перчатку, беспардонно раскрывает один глаз умершей и светит в него фонариком. На свет реакции нет, а когда пальцы осторожно сдавливают глазное яблоко по бокам, зрачок становится щелевидным. «Деформация кошачьего глаза есть», — думает Фэйсяо про себя. Неужели, эта сука реально мертва?.. — Семья против. Поскольку она умерла ненасильственной смертью прямо здесь, в больнице, на глазах у медиков, Таожань имеет на это полное право, — Линша вздыхает, показывая планшет с записями о констатации смерти сначала Цзин Юаню, а потом Фэйсяо. — Она могла отравиться или что-то в этом роде? — Цзин Юань закуривает, чтобы хоть немного заглушить трупный запах в помещении. — Может и могла, — Линша раздраженно морщится. — Вы хотите расследовать ее самоубийство? Или повесить на Юйкун ее отравление? Хватает того, что Юйкун уже сейчас можно предъявить обвинение за причинение смерти по неосторожности. — Юйкун даже не попала к ним в дом, — Цзин Юань качает головой. — А госпожа Дань… пережила сильный стресс после того, как ее дочь убила себя на ее глазах. Никто не повесит это на Юйкун. Он спешит заверить Линшу, что Юйкун все случившееся никак не затронет. — Вот и хорошо. Ради дочери Юйкун Линша практически добровольно сдалась в плен Хулэя, прекрасно понимая, что ее там ждет. Конечно, она беспокоится и о самой Юйкун. Цзин Юань уже распорядился, чтобы ту отпустили из участка под подписку о невыезде, но у Фэйсяо сердце тоже не на месте. Само собой, расследование смерти госпожи Дань не будет ни им, ни ей на руку. Лучше оставить все как есть. Попрощавшись с Линшей, они возвращаются в машину, каждый погруженный в свои мысли. — Я почти уверена, что жертвы Аргенти были женщинами, в юности перешедшими дорогу этой стерве, — наконец, говорит Фэйсяо. Она уже в курсе, что сделала Юйкун, когда жила с госпожой Дань в интернате. Сначала казалось, что Хулэй просто пытается свести Фэйсяо с ума, но жертвы явно выбирались не по обычной схеме. Это были не только рабыни, но и воспитанницы одного и того же интерната. Таожань убивал сразу нескольких зайцев: развлекал и Хулэя, и собственную супругу. — Она мертва, — тяжело вздыхает Цзин Юань. — Мертвых не судят. На какое-то время они снова погружаются в тягостное молчание. — И что, думаете, нам теперь делать? — но у Фэйсяо внутри все кипит праведным гневом, поэтому ей хочется срочно чем-то занять себя. Продумать какой-то план, обсудить стратегию. — Не всех преступников можно наказать законным путем, госпожа Фэйсяо. Цзин Юань поворачивает руль, перестраиваясь в левый ряд. Терпеливо уступает дорогу едущим автомобилям. Юньли бы на его месте уже включила мигалку и гнала по всем красным сфетофорам. — Вы собираетесь оставить все так? А как же Цинни? А как же весь город? Неужели вы не хотите остановить наконец злодеяния Таожаня?! Цзин Юань бросает на нее короткий сдержанный взгляд и снова возвращает все внимание на дорогу. — Коррупцию полностью искоренить невозможно. Моя близкая подруга пошла против Таожаня, будучи частью его семьи. Последние десять лет она вместе со своим супругом — еще одним моим близким другом — лежит в могиле. Наверное, он говорит о госпоже Байхэн и Дань Фэне. Фэйсяо, слегка стушевавшись, опускает взгляд. — Дань Чжу тоже пыталась пойти против Таожаня. За это ее сделали преступницей. Подделка данных экспертиз, взятки, хищения средств из государственного бюджета, подделка улик — все это повесили на нее, когда она работала здесь в прошлом. — Что вы имеете в виду?.. Вы о Линше? — Фэйсяо, когда проверяла характеристики Линши во время приема на работу, никаких отметок об уголовном или даже административном наказании не видела. — Полагаю, поэтому она и сменила имя, — Цзин Юань кивает, — не знаю, что у них были за разногласия, но Цинцзу удалось повесить на Дань Чжу много своих собственных преступлений, чтобы разрушить ее карьеру. Какая храбрая женщина. Даже после всего этого она рискнула вернуться в Лофу и снова встать на пути у Таожаня. Как ее подозревать после такого? — Оставьте это, Фэйсяо, — Цзин Юань, по-своему истолковав ее молчание, продолжает, — пытаясь победить Таожаня, вы только разрушите собственную жизнь. А, значит, вместе с этим разрушите и сотни жизней, которые могли бы спасти. Фэйсяо прекрасно понимает, что он имеет в виду. Цзин Юань не намного старше ее, но он гораздо больше умудрен опытом, и с Таожанем ведет теневую борьбу уже много лет. Но он лишь без устали срезает сорняки. Фэйсяо должна уничтожить корень.

***

— Я дома, — Фэйсяо осторожно объявляет о своем присутствии, хотя Цзяоцю наверняка и так слышал, что она зашла. Он что-то готовит на кухне, засучив рукава рубашки, и, когда Фэйсяо заходит к нему, отвлекается от плиты и мягко улыбается. Цзяоцю выглядит чертовски уставшим. Под глазами темные пятна, веки красные, склера воспаленная. Но он все еще способен подарить ей одну из своих самых ласковых улыбок, от которых щемит в груди. — Как прошел день? — он спрашивает спокойно и буднично. Не похоже, что Цзяоцю в курсе случившегося. Скорее всего он весь день провел, пытаясь прийти в себя. — Честно говоря, дерьмово. Ездили к Таожаню, чтобы арестовать… его жену. Но ничего не вышло. Цзяоцю отводит взгляд к воку, помешивая ароматную острую лапшу со свининой и овощами. Он не выглядит удивленным, но выглядит разочарованным все равно. — Потому что эта сука вроде как сдохла, — добавляет Фэйсяо, надеясь, что хотя бы это его немного… порадует. — От сердечного приступа. — Вот как. Но Дань Тилли довела собственную дочь до самоубийства. Такая смерть для нее — слишком милосердная блажь, поэтому на лице Цзяоцю не появляется ни облегчения, ни удовлетворения. — Цзяоцю… Ты ведь разбираешься в ядах. — Разбираюсь, — он снова отвечает односложно и раскладывает лапшу по тарелкам. — Может… сможешь взять образец? По-тихому. Неофициально. Цзяоцю бросает на нее полный скепсиса взгляд. Они, конечно, оба понимают, что толку от этого не будет, но если все-таки получится добыть образец, они хотя бы что-то будут знать наверняка. — В клинике Лофу много моих хороших знакомых… Я попробую. Таожань, конечно, против вскрытия? — Ага. Вот это и было самым подозрительным. Обычно от вскрытия такие субъекты отказываются, чтобы что-то скрыть. Возможно, Таожань сам отравил свою жену, чтобы убрать, пока она не привела его к краху. — Думаешь, она на самом деле жива? А, возможно, и это более вероятно — он попытался таким образом наоборот ее спасти. — Думаю, да, — Фэйсяо кивает. К этой версии она склоняется больше всего. Хоть она и видела труп своими глазами, есть разные способы искусственно ввести человека в состояние, близкое к смерти. — Не верю, что эта тварь действительно сдохла. После того, что она сделала даже с собственной дочерью… Нет, она не могла умереть так просто. Цзяоцю несколько раз растерянно кивает и ставит тарелки на стол. — Пино-нуар? — Следом он вытаскивает из холодильника бутылку охлажденного красного вина. Цзяоцю явно не хочет продолжать говорить о Таожане и его семье, поэтому Фэйсяо широко улыбается и отбирает у него бутылку. — Мысли читаешь! — Она сразу хватается за штопор. — Как приятно прийти домой и обнаружить на столе прекрасный ужин. Ты не думал о том, чтобы остаться у меня насовсем? Она бросает это как шутку, а Цзяоцю молчит, и взгляд его обращен куда-то в сторону. В глубине души ей так сильно хочется, чтобы он сказал: конечно. Чтобы он наконец вернулся к ней — по-настоящему. Но Цзяоцю слишком много поставил на кон в их жестокой игре с Таожанем. И если так пойдет и дальше, она потеряет его окончательно. Они садятся ужинать, но вино идет гораздо быстрее, чем лапша, несмотря на то, что еда, приготовленная Цзяоцю, как всегда безупречна. Фэйсяо хочется напиться. Возможно, в последний раз. Хочется стереть эту печать скорби с его лица, хочется посидеть с Цзяоцю вместе, болтая о всякой всячине, а потом уложить его в постель, и ни мгновения не думать ни о Таожане, ни о Тинъюнь. Но так, к сожалению, нельзя. — Образец у нас будет, — тихо сообщает Цзяоцю, читая сообщение в телефоне. — Кто говорил мне, что за столом телефоном пользоваться нельзя, м-м? Он поднимает на нее усталый взгляд и снисходительно улыбается уголками губ. Раньше Цзяоцю всегда ругал ее, если она пыталась параллельно с едой сидеть в телефоне или читать. Потому что едой надо наслаждаться. Это был их постоянный ритуал, настоящее искусство. Но сейчас Цзяоцю почти не ест, то и дело листая что-то в своем телефоне. Трещины от падения паутиной окутывают весь экран, но он их будто бы даже не видит. — Ты не виноват, Цзяоцю, — тихо говорит Фэйсяо. — А кто виноват? — он отвечает сразу, будто ждал, что она все же заговорит. — Ее мать. Таожань. Даже ее отец. Но не ты. Фэйсяо подливает себе еще вина — то ли для храбрости, то ли от отчаяния. — Когда она и так была сломлена, я отдал ее компанию Таожаню. Взгляд Цзяоцю пустой, отрешенный, будто он где-то не здесь. Фэйсяо вздыхает и, осушив бокал, поднимается с места, подходя к нему. Только тогда Цзяоцю, опомнившись, пытается оглянуться, но она уже кладет ладони ему на плечи и слегка сжимает. Так, как он учил. — Это было необходимо, чтобы защитить ее. — Нет, — Цзяоцю не отстраняется, но мышцы его не расслабляются и остаются напряженными под ее пальцами. Фэйсяо осторожно массирует их, нажимая на нужные точки. — Это было необходимо, чтобы положить ему конец. Он говорит твердо, тихо и зло. Фэйсяо едва ли не впервые слышит его голос таким. — Даже если и так… Тинъюнь убила себя не из-за компании, ты прекрасно это знаешь. И ее жертва не будет напрасной. Слова про жертву доставляют ему практически физическую боль, и Цзяоцю весь сжимается, опуская голову. Но это правда, которую он должен услышать и принять. — Останься со мной, Цзяоцю… — Фэйсяо наклоняется к нему, чтобы тихо прошептать. Почти умоляюще. — Будь со мной. Я же тоже из костей, нервов и мяса. Фэйсяо дает ему выбор и последний шанс — самой себе. Она практически предлагает Цзяоцю отступить. Прекратить эту борьбу, как предлагал Цзин Юань. — Я и так всегда с тобой, Фэйсяо, — но Цзяоцю не соглашается. — Каждой мыслью. Каждый час. И все внутри нее обрывается. Потому что это все. Назад дороги больше нет и не будет. Только вперед. — Скажи честно, ты жалеешь, что ввязался во все это? — подумав, тихо спрашивает она, все еще продолжая разминать его плечи. Его ответ ничего не изменит, но Фэйсяо хочется знать, чтобы не думать об этом потом. Чтобы не жалеть о том, что не спросила. — Нет, конечно. — Просто… я постоянно думаю, что если бы ты не попытался помочь мне, Тинъюнь могла бы сейчас быть жива, — руки замирают. — Ведь ты бы не работал на Таожаня и был бы верен… только ей. — Кажется, последний бокал был лишним, Фэйсяо, — Цзяоцю вздыхает и оборачивается, чтобы смерить ее строгим взглядом. Фэйсяо отступает, опуская руки. — Не, я серьезно, я же и трезвая думаю об этом постоянно. — Я всегда пытался поступать по совести, и Тинъюнь… — он поворачивается на стуле к ней вполоборота, но не смотрит в глаза. — Я действительно дорожил ею. Но, если бы я не встретил тебя… даже не знаю, кем бы я был сейчас? — Что ты имеешь в виду? Она и правда не понимает. — Я бывший военный врач, Фэйсяо, — Цзяоцю наконец поднимает взгляд, и Фэйсяо неожиданно для себя видит его как будто с другой стороны. Уже немолодого, сгорбленного от тягот прожитых лет, глубоко измученного. — Я годы провел на фронте, ежедневно наблюдая, как государство бросает мальчишек и девчонок на смерть ради власти и заработка. Я видел множество бессмысленных сражений, проводимых не для защиты родины, но для… Господи, — он издает короткий болезненный смешок. — Я и сам не знаю до сих пор, для чего. Продажность армии и жестокость нашего правительства в свое время просто сломили меня. Я не видел смысла ни в работе, ни в жизни. Ни в чем. Фэйсяо слушает, затаив дыхание, потому что одно дело самой что-то понимать, наблюдая за ним, чувствовать наитием, и совсем другое, когда Цзяоцю говорит о своих чувствах открыто. — А потом Юэйюй притащила ко мне умирающую девочку, отчаянно цепляющуюся за жизнь вопреки всему. Девочку, рожденную в клетке. Похожую на зверька и пережившую такой ад, какой мне и не снился. Тогда я оглянулся на свою жизнь и подумал: а у меня ведь все еще не так уж и плохо. Если эта девочка так хочет жить, несмотря на все, что с ней сделали, почему не хочу я, если пережил намного меньше? Может, это и неправильно, но тогда эта мысль подстегнула меня. И мне снова захотелось бороться и помогать людям, — его светлые золотистые глаза смотрят на нее, и Фэйсяо видит в них и любовь, и надежду, и отчаяние, и что-то еще — невысказанное. — А потом и правительство сменилось, и жизнь изменилась с ним тоже. Мы с тобой сражаемся за правое дело, так что не переживай, я действительно ни о чем не жалею. Цзяоцю качает головой, на его губах снова появляется улыбка. — Хочешь сказать, я изменила твою жизнь к лучшему? — Фэйсяо улыбается в ответ. — Да, Фэйсяо. И ты не просто изменила… — он не продолжает, опустив взгляд, улыбка становится более горькой. Он спас ее, она спасла его. Все эти годы они, хоть и порознь, шли к одной цели, боролись вместе за лучшее будущее для своей родины. И теперь оставалось сделать последний шаг. — Мы не сможем посадить этого ублюдка в тюрьму, — голос Фэйсяо становится тише. — Нельзя сдаваться, — Цзяоцю хмурится, явно ждавший несколько иной реакции на свою исповедь. — Я не сдаюсь. Просто… не всех преступников можно одолеть законным путем, — Фэйсяо хмыкает, вспоминая слова Цзин Юаня. — Организуешь нам встречу? Он понимает все сразу же. Цзяоцю слишком хорошо ее знает, ему не нужно ничего говорить прямо. — Как пожелаешь, — он прикрывает глаза, кивая, точно преданный слуга. — Я знаю, что ты устал, Цзяоцю. Я тоже устала. Но… скоро все закончится, — она снова касается его плеча, крепко сжимая. — Обещаю. А теперь… Пойдем, — она делает шаг назад и протягивает руку. Цзяоцю поднимается со стула, и его холодная ладонь оказывается в ее — такой же холодной — ладони. Фэйсяо ведет его в спальню. Не включает свет, снимает свою рабочую рубашку и брюки без лишних прелюдий. Складывает на стуле, чтобы не пришлось с утра гладить. Цзяоцю молчит, они и так оба понимают, что это прощание. А к завтрашнему дню еще выспаться обоим надо, так что чем раньше начнут, тем раньше закончат. У Фэйсяо практичный подход ко всем вопросам. А Цзяоцю просто как всегда ей потакает. Но сейчас его взгляд темен. Он как будто идет не в постель к ней, а на казнь: то ли чтобы быть казненным, то ли чтобы казнить. Цзяоцю расстегивает рубашку, Фэйсяо думает: надо же, он даже дома ходит в рубашке. Как еще галстук не повязал? Хотя это, наверное, было бы красиво. Смотреть, как он снимает галстук. Фэйсяо болтает голыми ногами, упираясь руками в кровать в приятном сумраке комнаты, она не стесняется Цзяоцю, и, пожалуй, никогда не стеснялась. Разве можно стесняться врача, который знает твое тело с ног до головы? Его пальцы гладят ее ключицу, и Фэйсяо прикрывает глаза. Из ее груди вырывается тяжелый судорожный вздох, когда ладонь ложится на плечо и поднимается выше, касаясь шеи. Цзяоцю едва целует ее в уголок губ. Потом целует глаза. Целует в лоб, держа ее лицо в своих ладонях. Будто безмолвно благословляет. Фэйсяо нестрашно, она и так уже давно перешла черту, за которой убийство перестало пугать. Она сделает все, что нужно, чтобы освободить людей от зла, даже если самой для этого придется стать злом. — Фэйсяо… — Цзяоцю вновь возвращается к ее губам, хочет что-то сказать, но так и не может, долго смотря в полуприкрытые глаза. Фэйсяо не требует, есть вещи, которые необязательно озвучивать. — Все хорошо, — твердо говорит она и тянется к нему руками, чтобы обнять. Так просто, по-домашнему, как родного. Его пальцы за ее спиной щелкают застежку ее лифчика. Он опрокидывает ее на кровать, нависая, смотрит так больно и голодно, будто видит сочащуюся кровью дыру в ее груди — такую же, как в его собственной. И едва ли не впервые оказывается сверху. Цзяоцю редко соглашался на, как он смешно называл «телесную близость», а в самый первый раз Фэйсяо и вовсе пришлось очень сильно и не очень честно его напоить. Она всегда проявляла инициативу сама, потому что знала, что если ждать инициативы от Цзяоцю, можно умереть недолюбленной старой девой. Но сегодня его руки крепче ее собственных, оглаживают тело долго и… методично. Касаются бедер, проводя от коленей вверх, поднимая по телу ворох мурашек. Задерживаются большими пальцами на тазовых косточках. Зная, что это в последний раз. Зная, что больше такой роскоши у них не будет. Он дышит тихо, но тяжело возле ее виска. Двигается рывками, гладит ее грудную клетку в такт. Фэйсяо выгибается под его прикосновениями, желая впитать в себя каждое, отпечатать в памяти, чтобы потом, когда они снова расстанутся, по ночам вспоминать. Видеть во снах. Потому что… А что еще ей останется?

***

Утром в своей постели Фэйсяо просыпается уже одна. Цзяоцю еще затемно уехал, чтобы провести тесты образцов крови Дань Тилли — она почувствовала, как он уходит, но не остановила. В участке уже кипит жизнь. Сюэи смотрит телевизор — там вовсю идут новости, где как раз рассказывают о скоропостижной смерти госпожи Дань и убитом горе Таожане. — Журналисты ее еще, никак, жертвой выставили? — хмыкает Фэйсяо, останавливаясь, чтобы посмотреть. — Не совсем, — отвечает Сюэи. Она малоэмоциональна, но сейчас это скорее разновидность нормы и всяк лучше чем то, что с ней происходило еще недавно после смерти Ханьи. Похоже, Сюэи уже идет на поправку. — Пока что спекулируют на слухах. Кто-то говорит, что она монстр: довела свою дочь до суицида, истязала чужого ребенка — они тут как раз недавно крутили запись, которую сделала Юйкун. А кто-то наоборот оправдывает и соболезнует. — Вот как, мне это нравится. Ладно, — она уже собирается уходить, но Сюэи поднимает руку, останавливая ее. — Погодите, сейчас госпожа Юйкун выступать будет. Что? Фэйсяо удивленно смотрит в экран, где уже действительно показывают пресс-конференцию: Юйкун стоит в окружении журналистов, все тянут к ней свои микрофоны, но она будто и не видит никого, смотря в камеру. «Я просто хочу, чтобы моя дочь вернулась домой, — голос Юйкун звучит надломленно. — Мне неважно, кто стоит за этим. Была ли это действительно Дань Тилли или кто-то еще — никакого значения. Я сама сделала много ужасных вещей в прошлом и сделала много чудовищных вещей сейчас, чтобы защитить своего ребенка, но за каждый из моих грехов расплачиваться должна только я сама. Я… умоляю, позвольте моей дочери вернуться». — Надеюсь, Цинни действительно вернется, — севшим голосом говорит Сюэи, когда программа заканчивается. — Винишь себя за то, что стреляла в Юйкун? Сюэи кивает. К счастью, она не держит зла на Юйкун, хотя могла бы. — Ты не сделала ничего плохого, Сюэи. Ты действовала по протоколу. И у тебя были веские причины испытывать гнев тогда. Уверена, Юйкун не обижается на тебя. — Госпожа Юйкун всегда заботилась о нас с сестрой. Когда я поняла, что она скрыла улики… В глубине души я понимала, что у нее должны были быть причины поступить так, но все равно действовала, не разобравшись во всем до конца. — Навести ее как-нибудь, — Фэйсяо ободряюще треплет Сюэи по плечу. — Поговори с ней, и вам обеим полегчает, вот увидишь. Фэйсяо отходит и замечает в другой части зала Сушан и Моцзэ. Она прислушивается, чтобы понять, о чем они разговаривают. — Значит… ты скоро все равно вернешься в Яоцин? — Моцзэ говорит это ровно и безразлично, как всегда с видом мачо подпирая стену и держа руки скрещенными на груди. — Ну… да… — Сушан же напротив стоит, держа руки замком за спиной и потупив взгляд. — У меня там семья. И зарплата выше, кстати, чем тут. Фэйсяо улыбается, умиляясь с них. Надо было ему сказать, что он скоро тоже вернется в Яоцин. Но она не хочет, чтобы Моцзэ снова оказался втянут в эти игры с Таожанем, хватает, что Цзяоцю в них по самые уши. Моцзэ ей нужен здесь. Его не должны заподозрить, как ее сообщника. Фэйсяо поспешно уходит в отдел к следователям, где уже вовсю идет обсуждение пресс-конференции Юйкун. — Вы уже тоже посмотрели, да? — Фэйсяо с притворным недовольством поджимает губы. Ей даже никто не сообщил, что Юйкун собирается выступать по телевидению, хотя весь остальной участок похоже был в курсе. — Вы видели репортаж? — спрашивает Цзин Юань, стоя в центре их общего кабинета в окружении своих верных следователей-последователей. Наверное, пройдет месяц, и он снесет к чертям стены, которые она возвела, снова объединив кабинет начальника со следовательской зоной. — Чисто случайно — да. — Извините, я… забыл вам сообщить, — сонный Яньцин складывает ладошки в извиняющемся жесте. Выглядит он таким же потрепанным, как и сидящая рядом с ним Юньли. Похоже, ребятишки ночью были увлечены отнюдь не расследованием. Какие тут все влюбленные собрались, и не весна ведь вроде даже. — Так а в чем смысл-то был этой пресс-конференции? — Фэйсяо с улыбкой отмахивается и сразу переходит к делу. Это же должна быть часть какого-то плана. — На жалость надавить, — отвечает ей на удивление Цзинлю. — Дань Тилли мертва, а, значит, у Таожаня больше нет причин держать девочку в плену, верно? К тому же мы беспокоились, что Юйкун начнут преследовать после того, что она сделала, а это интервью хоть как-то реабилитирует ее в глазах общественности. Звучит разумно, вот только… — А если она не мертва? Воцаряется гробовое молчание. — Если она не мертва, значит, госпожа Линша подделала результаты экспертизы, — мрачно говорит Цзин Юань. В это он верить, конечно, никак не захочет. Когда-то Цзин Юань, получается, сам обвинил в этом Линшу — когда она была невиновна. Второй раз повторить это было бы слишком жестоко. — Необязательно, она ведь тоже могла… ошибиться. Быть одурачена, — поэтому Фэйсяо пытается найти хоть какой-нибудь удобоваримый компромисс. — Я сама проверила все основные признаки, труп трупом. Линша могла просто подтвердить смерть, несильно углубляясь в осмотр, чтобы не травмировать Таожаня еще больше. Он же там истерику закатил, насколько я помню? — Да, — Цзин Юань кивает. Ему даже пришлось задержаться вчера в больнице, потому что прибывший туда Таожань вел себя не слишком адекватно. Отлично, теперь это уже не выглядит так категорично по отношению к Линше. Но она все еще племянница Таожаня. А, значит, если Дань Тилли жива, Линша действительно может быть с ними заодно, как бы ни было тяжело ее подозревать. Правду Фэйсяо предстоит выяснить самой. — На случай, если Тилли жива, Юйкун специально публично покаялась, — Цзинлю откидывается на своем кресле. Похоже, они все уже тоже давно пришли к выводу, что это могла быть инсценировка. — Остается ждать и надеяться, что это все же сработает. Вот, что они придумали, чтобы спасти Цинни. Фэйсяо не возражает, не говорит, что это просто бред, только кивает. Что же, в конце концов, Таожань теперь и правда мог бы отпустить Цинни, и, может быть, они даже правы, до последнего пытаясь спасти девочку без лишней крови. — Господин Цзин Юань, — Фэйсяо кусает задравшийся ноготь, — полагаю, я сегодня все равно не нужна, могу я тогда отгул взять? Взгляды Цзин Юаня и Цзинлю снова щурятся и становятся максимально подозревающими. — Ну перестаньте, я просто… Я бы хотела провести время с Цзяоцю. Цзин Юань сначала непонимающе смаргивает, а потом до него доходит. Ну, они ведь и так уже все должны были понять и заметить, что Фэйсяо и Цзяоцю, так сказать, близки. А после смерти Тинъюнь с ее стороны вполне логично желание остаться с ним и поддержать. — Да, конечно, — Цзин Юань верит. Взгляд его становится сочувствующим, он вздыхает и кивает. — Не знаю, насколько это уместно, но передайте ему мои… соболезнования. У Цзин Юаня с Тинъюнь тоже были какие-то не очень однозначные отношения, поэтому он сразу становится помрачневшим. Прекрасно. Значит, преследования не будет. — Спасибо, — Фэйсяо машет им всем рукой, бросает последний взгляд на сплоченную команду, в которой так и не нашла себе места… И уходит. Последняя остановка: дом семьи Дань. Фэйсяо перечитывает в машине скупое сообщение от Цзяоцю: «Он ждет тебя к полудню у себя». Есть еще немного времени в запасе, поэтому на прощание Фэйсяо решает от души наесться у Сияня, и только потом отправляется на встречу. На сей раз прислуга не встречает на входе, как и охранники. Встречает Фэйсяо только Цзяоцю, прямо на пороге. — Все, как мы и думали, — шепчет он и вкладывает ей в карман небольшой конверт. Фэйсяо сразу же понимает, что там, наверняка, результаты экспертизы. Значит, надежды на то, что Таожань отпустит Цинни, практически нет. Он все еще под контролем у своей якобы мертвой супруги. Цзяоцю проводит ее в зал, где в роскошном кресле уже сидит Таожань. Он не выглядит особо убивающимся по жене, нога закинута на ногу, руки на подлокотниках. — Госпожа Фэйсяо… Как неожиданно, что вы захотели встречи, — он ухмыляется, щуря глаза. — Цзяоцю, подашь нам чай? Цзяоцю кивает и уходит, чтобы через пару мгновений вернуться с подносом и двумя чашками чая. — А где же ваша прислуга? — спрашивает Фэйсяо. — Заняты другими делами. Сегодня — Цзяоцю моя прислуга, — Таожань смеется, смотря на Цзяоцю. Тот до сих пор не проронил ни слова, только кланялся, приложив ладонь к сердцу. Поднос с чашками он аккуратно поставил на журнальный столик между ними. Наверное, эта унизительная игра была платой за ее аудиенцию, и Таожань хотел, чтобы она ее видела. Чтобы понимала, как Цзяоцю готов унижаться ради нее. Фэйсяо стискивает зубы так сильно, что желваки ходят под кожей. — Оставите нас? — Фэйсяо тоже поднимает взгляд на Цзяоцю, который продолжает стоять рядом с Таожанем, прижимая поднос к груди. Обращается к нему подчеркнуто вежливо, как будто они не знакомы. — Не думал, что у вас есть друг от друга секреты, — Таожань доволен ее реакцией, его улыбка и взгляд становятся еще более хищными. Практически дьявольскими. — У всех есть секреты. Таожань делает жест рукой, отпуская Цзяоцю, и тот покорно уходит. — Так чего вы хотели, госпожа Фэйсяо? — Таожань тянется к чашке с чаем, пьет, морщась от удовольствия. Да, Цзяоцю даже чай готовит как боженька. Фэйсяо тоже хотела бы выпить, но у нее нет на это времени сейчас. Она делает только один глоток, после чего ставит чашку на место. Пряная вязкость бергамота обволакивает язык. А чашечки отчего-то кажутся ей очень знакомыми. — Я знаю, что девочка у вас. И вы знаете, что я это знаю. — И? — Отпустите ее? Вы же наверняка видели утренние новости. Вы и так уже уничтожили и ее мать, и ее саму. Оставьте ей хотя бы жизнь. Фэйсяо ни на что не надеется, но все равно предлагает в последний раз, прежде чем сжать в кармане табельный пистолет. — Я думал, вы придумаете что-нибудь более оригинальное, — Таожань продолжает смаковать чай, и, даже когда Фэйсяо направляет на него пистолет, не прерывается. Он только посмеивается, смотря на оружие как на детскую игрушку. — Ну, право слово, моя дорогая, неужели вы думаете, что убив меня, чего-то добьетесь? — Вообще-то — да, — Фэйсяо уверенно кивает. — Я добьюсь того, что вы больше не сможете никому причинить вреда. — Но спасти девочку вам это не поможет. — Так не давайте мне повода стрелять? Скажите, где она. Позвольте, забрать ее. И мы разойдемся, как в море корабли. Фэйсяо блефует, потому что она уже для себя все решила. Таожань сегодня умрет в любом случае. Ей только нужно немного упростить поиски Цинни. — Вы не сделаете этого, — Таожань со снисходительной улыбкой качает головой. — Вы слишком законопослушная гражданка, вы не убийца. Я слышал, что вы убили Хулэя, но, клянусь, я и сам бы его убил. Любой бы убил. Так что это не считается. — Ошибаетесь, — Фэйсяо поднимается с кресла, придвигаясь ближе. Она-то как раз убийца. Вскормленная кровью вперемешку с молоком матери. — На выстрел сбежится охрана. Вас скрутят и задержат. Таожань все еще не верит в серьезность ее намерений, но начинает кашлять, а полупустая кружка трясется в его руке. — Подавились? Или решили устроить себе такой же сердечный приступ, как супруге? Но не надейтесь, я выстрелю, даже если вы потеряете сознание, — Фэйсяо направляет пистолет четко Таожаню в голову. Она не замечает, как Цзяоцю возвращается в зал. Таожань продолжает кашлять. Хватается за горло, выронив чашку — коричнево-красное пятно расползается по ковру. Фэйсяо наблюдает за этим спектаклем, не веря, что мерзкий ублюдок решил и с ней провернуть то же самое. Таожань переворачивает журнальный столик, падая на пол, царапает горло, пытаясь откашляться, но его легкие будто перестают работать. Он пытается ловить ртом воздух, но не может сделать ни вдоха, ни выдоха. — Ваши легкие парализованы, — наконец, тихо говорит Цзяоцю, приблизившись, и Фэйсяо вздрагивает. Он наклоняется, поднимая чашку. — Смотрите-ка. Такой хороший фарфор, даже после падения уцелел. Фэйсяо вспоминает, где видела эти чашечки прежде. На подоконнике, когда Хулэй похитил Цзин Юаня. Они словно были из одного набора. — Я не понимаю… — она смотрит, как лицо Таожаня становится синим, как он все еще безнадежно пытается откашляться, впиваясь руками в ковер. Цзяоцю уже шарит по его карманам, вынимая телефон и ключ-карту. Тело Таожаня обмякает. Только тогда Фэйсяо осознает, что это не симуляция. — Что ты наделал, Цзяоцю?.. — Ты была права, — он поднимается и протягивает ей ключ-карту. — Мы бы не смогли добиться правосудия. Убийство — единственный способ остановить этого человека. Он говорит это так спокойно и ровно, будто решил для себя все уже очень давно. Так вот почему Цзяоцю так вел себя вчера… Он действительно прощался. Но не потому что собирался позволить Фэйсяо совершить преступление и получить заслуженное наказание. — Не ты должен был убить его! Нет. Цзяоцю собирался сделать все сам. — Все в порядке, — он впервые за эти дни улыбается очень спокойно, даже умиротворенно. — Я готов понести наказание. Это… достойная цена за спасение чужих жизней.