Начало

Стук каблуков и стремительная походка гулко отдавались от стен, наполняя безмолвное пространство. Где-то в воздухе витал пряный аромат свечей, а колышущиеся факела вычерчивали дрожащий свет на стенах коридора. Она, закутанная в шаль, тихо обмолвилась несколькими словами с идущими рядом жрицами. Коридор казался тесным для этих таинственных, безликих женщин. Глаза её — синие, с переливом лилового — будто светились изнутри, несмотря на то что были прикрыты тончайшим шёлком. Тяжёлые вздохи, сведённые брови у троих жриц кричали о грядущем, страшном и необратимом. Что они увидели? Отчего их лица так искажены тревогой? Их взгляды, наполненные молчаливым ужасом, говорили громче слов, но прекрасные губы, испачканные вином, не смели произнести ни звука. Вуаль соскользнула с её лица, и она сама упала следом за ней. Две оставшиеся жрицы в отчаянии кинулись к павшей, торопливо перешёптываясь. Факела затрещали ярче, и казалось, сама тьма нехотя отступила дальше вглубь коридора. Стремясь помочь, старший жрец поспешно подбежал к женщинам. Его руки торопливо метались в объёмных карманах, скрытых от чужих глаз под тяжёлым одеянием. Наконец он достал небольшой мешочек, благоухавший редкими травами Фобоса. Поднеся его к лицу павшей, жрец шептал слова заклинания, изредка поднимая глаза на младших жриц, скорбно склонившихся рядом, и на факела, чьё пламя будто зашумело громче обычного. За широкими, искусно вырезанными окнами храма бушевал ветер, и гулкий раскат грома не прекращался. Она, очнувшись, невольно вдохнула аромат трав, и по её щекам стремительно потекли слёзы. Страх затопил её взор, дрожащие руки потянулись к пляшущему огню, будто ища в нём спасения. Но слабость сковывала и без того хрупкое тело, не позволяя подняться. Тогда жрицы вновь накинули на её лицо тонкую вуаль — и, казалось, дыхание её стало ровнее, а бледные черты лица обрели хоть тень облегчения. О чём возвещала Великая Мать? Какие беды были переданы знающим, и чего стоит ожидать смертным? Должны ли люди — чьи сердца ещё невинны и полны первородной крови — помышлять о столь мрачном? Или же это тот случай, когда справиться может лишь Вышка, без вмешательства простолюдинов?.. Перешагнув порог и оказавшись в общем зале, десятки жриц и жрецов перешёптывались, затаив дыхание в ожидании старейшин. Высокая женщина в зелёной вуали, крепкая статурой и с факелом в руках, низким и гулким голосом возвестила начало совета, повелев остальным смолкнуть до речи своей заступницы. Она вышла на подмосток, поправляя чёрную шаль. Глубоко вдохнула, словно вбирая в себя тьму храма, и заговорила: — Дорогие сёстры и братья, — голос её дрогнул, но слова звучали решительно, — грядут дни, когда наш народ узрит последний восход. Молодая вещунья подняла взгляд на свою покровительницу, ожидая её одобрения. Та, лишь слегка улыбнувшись, не перебила и сдержанно кивнула. — Последствия будут катастрофичны, — продолжила жрица, задержав паузу, чтобы собрать внимание, — но мы можем воспротивиться! Лишь вместе обратившись к Великой Матери и её детям! Ведущие обменялись взглядами, полными недоумения. И вдруг, с дальнего конца зала, поднялась голубоглазая брюнетка без вуали и бросила обвиняющий вопрос: — Но на совместной молитве было сказано иное! Боги ясно дали понять, что вмешательство исключено! Старейшина резко стиснула челюсть, бросив косой взгляд на жреца справа. Его шаль плохо скрывала лицо, и все присутствующие невольно отметили уродливые, бурые шрамы неведомого происхождения. Он усмехнулся криво, и его низкий, басистый голос прогремел, будто гром, отражаясь от каменных стен: — На то мы и ведающие. Он поднялся из своего до жути роскошного кресла, обитого бархатом, и шагнул к заступнице, всё ещё пребывающей в смятении. — Мы не обычные люди, — сказал он, сверкая зелёными глазами, — мы не склоняемся перед слепой судьбой, но сами вмешиваемся в её ткань. Из века в век мы плели связь с богами. И что же — упустим данный шанс? Жрец, как и жрица, обязан хладнокровием и рассудительностью. Запомните: от этого зависит дальнейшая судьба нашего народа. Его слова повисли тяжёлым колоколом в зале. Девушка невольно отвела взгляд, скрывая раздражение едва слышным фырканьем. Никто больше не осмелился задать кривых вопросов. Совет завершился тихо, и вскоре все согласились — обращение к Великой Матери неизбежно. Никто не выказал страха перед грядущим ритуалом… и напрасно. О, как напрасно. Когда боги были известны своей добротой и снисхождением? Когда Великая Мать внимала жрецам и исполняла их веления? Достоверно ли старейшины знали, как провести истинный ритуал? Сколько же писаний сгорело в пламени ужасающего пожара в Мейтисе, и не утрачено ли с ними настоящее знание? Кровь и жертвы — вот истинная суть Матери. Она никогда не славилась миролюбием: за жизнь требовалась смерть. Она пожирала души, чтобы даровать новые, ведь магия жаждала равновесия, а мир — хаоса. Когда же красная комната огласилась пронзительным криком и мольбой малой девочки, многие из присутствующих не выдержали. Их сердца дрогнули, и они в смятении покидали молитву, не решаясь взглянуть на происходящее. Но старейшины — о, их глаза, полные мрачной веры и фанатичного света, — не отступили. Они продолжали молиться Великой Матери, и, омывая её величественную статую кровью девицы, возжигали в ней древнюю силу. Свечи вокруг затрепетали, и их пламя, словно в ответ на жертвоприношение, засияло жутким зелёным светом. Тишина внезапно сомкнула свои холодные объятия вокруг невинного тела ребёнка. Лишь едва различимый шёпот — зловещий, бесконечный — скользил по сводам храма, напоминая всем: Мать принимает.