Тягуче-сладостные ноты

Утро благоухало шлейфом распустившихся соцветий нежно-розовой сирени, стучащей ветками — будто говоря: пробуждаться — по распахнутому окну спальни Мины и Чеда. Слух приятно тешили разливающиеся, словно по нотам, щебетания птиц, усевшихся рядком на водосточной трубе под крышей, точно целый симфонический оркестр. И комната наполнялась свежим бодрящим воздухом и теплом. Солнечные зайчики играли в салки и без стеснения бегали из отражений окон и зеркал, и один из таких по случаю примостился на личике Мины, приятно щекоча её щеки. Мина в неудачной попытке смахнуть наглеца, просопела в пухлую подушку нечто невнятное. Чед, придерживающийся привычки рано вставать, уже не дремал, внимательно наблюдая, как его невеста вновь охотно придаётся царству Морфея. Он вскользь бросил взгляд на красующееся на безымянном пальчике Мины кольцо; и уголки его губ в мгновение поползли вверх. Она ему нравилась. С такой силой, что он бы без раздумий отдал бы свою жизнь за неё. Мина и без событий в Беловакии занимала особое место в его сердце, но тот злосчастный замок, когда жизнь каждого студента держалась на волоске, помог понять Чеду, что он не хочет без неё быть. Она нравилась ему вся. Как мелко дрожали её длинные-угольные ресницы при малейшем дуновении ветра. Как её щечки наливались румянцем, словно спелые персики, когда он касался маленькой ямочки на ее узкой выпирающей ключице. Как в её смехе журчал родник кристально-чистой воды. Как её руки тянули его за собой в жаркое лето. Дымка над чашкой английского чайного сервиза развеивалась и приятно теплила маленькие ладони Мины. Она сложила губы трубочкой, и по горячей глади побежали круги. Она любила барбарисовый чай с сахаром, он любил австрийский свежемолотый кофе. Чед никогда бы не подумал, что когда-нибудь будет переживать достаточно ли ровно он намазал творожный сыр на гренку, и тем более не предполагал, что будет счастлив готовить завтрак не себе. Мина в одной его рубашке — она обожала в них спать — сидела на стуле, поджав под себя оголенные ноги, пристально наблюдая за действиями Чеда, и, тайком любуясь его широкой спиной. — Приятной трапезы, моя девочка, — он разошёлся в улыбке, протягивая Мине тарелку с двумя бутербродами. Она вглядывалась в его светлое лицо крупными глазами, словно довольный щенок, прирученный миской корма, и нетерпеливо потянулась к еде. Чед сделал размеренный глоток кофе. Прозрачные узорчатые шторы колыхали, собираясь складками, из стороны в сторону, словно морские волны бились о борт. В воздухе витал аромат жареного масла и тягуче-сладостных нот карамельного сиропа. В зрачках Мины проклюнулась искорка озорства, и её рука скользнула к напитку Чеда. Складка над её переносицей насупилась от крепости кофе, а бархатная пенка забавно осела на верхней губе, словно кошачьи усы. Чед усмехнулся, его взгляд был прикован к ней. Нежная, смешная, хрупкая — только рядом с ним. Её душа, — словно распаханное поле, — обнажена перед ним. Чед добровольно взваливает на плечи ответственность за Мину. И любит её.