4.

Запах мокрого после дождя асфальта заполнил ноздри. Вода ещё держалась в мелких трещинах дороги, отражая темно-серое небо и редкие огни в окнах двухэтажных домов. Саймон шёл чуть позади, не торопясь. Во рту у него щелкал леденец, уже с лимонным вкусом, которую дал ему Джон как только они вышли из кафе, будто это было чем-то обязательным. Вкус был откровенно химический, неприятно лип к языку, и Саймон, скривившись, перекинул конфету за щёку. Через секунду он сжал её зубами и раскусил, дробя на мелкие кусочки, которые удобно катать во рту. Джонни уставился себе под ноги, маленькие ладошки ухватились за лямки рюкзака. Он шмыгнул носом, и в этот момент носочек его кроссовка столкнулся с камушком. Камень лениво покатился по шероховатой поверхности асфальта, подпрыгнул на трещине и остановился чуть дальше. Джон на секунду замер, потом уголки его губ едва заметно приподнялись. Он осторожно пнул камешек внутренней стороной ступни, затем ещё раз, уже увереннее, перекидывая его с ноги на ногу, как будто это был настоящий мяч. Саймон заметил это не сразу. Лишь краем глаза уловил движение, потом ещё раз взглянул, уже внимательнее. Его брови чуть сошлись, будто он не до конца понимал, зачем вообще обращать на это внимание. Но Джон, не поднимая головы, всё-таки отправил камешек в его сторону. Саймон остановился. Он опустил взгляд на свои потрёпанные мокасины, потемневшие от влаги, и на камень, который остановился прямо перед ним. Пауза затянулась. Он перевёл взгляд на мальчишку, затем снова вниз. Моргнул пару раз, словно пытаясь решить что-то для себя, хотя решение было предельно простым. Первый толчок ногой о камень получился слабым, едва сдвинув его с места. Саймон тихо выдохнул через нос, чуть сильнее надавил носком, и на этот раз камень послушно покатился вперёд, скользнув по мокрой поверхности и проскочив мимо ног Джона. Мактавиш не растерялся. Он мгновенно сорвался с места, вприпрыжку догнал «мячик» и, не останавливаясь, пнул его обратно. Камешек описал неровную дугу и снова вернулся к Саймону. Вскоре впереди показались их дома: стоящие рядом, но всё же разделённые невысокими заборами. Двое голубей лениво ворковали на ближайшем фонаре, не обращая внимания ни на прохожих, ни на сырость, ещё державшуюся в воздухе после дождя. Рядом, у треснувшего бордюра, упрямо пробился одуванчик. На его листьях держалась роса, одна капля сорвалась, скользнула вниз и с тихим звуком упала в лужу на дороге, разбив отражение неба. Саймон остановился и повернул голову как раз тогда, когда Джонни уже собрался открывать калитку. “Увидимся, Сай!” Помахал мальчишка на прощание, прежде чем скрыться за воротами. “Ага…” Отозвался Саймон с запозданием, будто слова пришлось вытаскивать из себя. Он медленно поднял руку, но к тому моменту Джон уже исчез. Сай. Сай. Это имя отозвалось в голове странно легко, непривычно коротко. Саймон почувствовал, что улыбается, только когда скулы неприятно напряглись. Он резко мотнул головой, будто мог стряхнуть это ощущение, и поспешно засунул руки в карманы джинсового жилета. Пальцы наткнулись на шуршащий фантик от конфеты - единственное, что осталось от недавней прогулки. Он уже собирался отвернуться, но взгляд сам собой упал на его дом. Дом. Что-то внутри неприятно сжалось. На долю секунды Саймон замер, будто не узнавая знакомые очертания. Затем он медленно выдохнул и заставил себя сделать шаг вперёд, к своей металлической калитке. В прихожей стоял тяжёлый, затхлый запах, в котором смешались моча, протухшая рыба и что-то приторно-сладкое, вероятно, материнские духи. Этот запах не столько ощущался, сколько облеплял изнутри, цеплялся к горлу и оставлял после себя неприятное чувство, словно дом уже давно не проветривали по-настоящему, а всё, что в нём было сломано, прикрывали чужими привычками, усталостью и сыростью. Половицы под ногами чуть скрипнули, и Саймон, едва переступив порог, на долю секунды застыл, потому что слишком хорошо знал, что, а точнее кто, его встретит дальше. Она была дома. И действительно, из кухни доносился тихий, размеренный звук ножа, режущего что-то твёрдое на доске. Саймон сделал ещё пару шагов и увидел мать, стоявшую у стола. Она нарезала яблоки на деревянной разделочной доске, двигаясь без спешки, почти рассеянно. Её волосы были собраны в неаккуратный пучок, из которого выбились пряди у висков и на затылке. Поверх домашней одежды был надет фартук, запылённый мукой. Услышав щелчок закрывшейся двери и ровный звук снятия обуви, без привычного ворчания, без резкого стука ботинок о стену, женщина сразу же поняла, кто вошёл. Она повернулась, приподняв руки, и в одной из них ещё держала нож. “О, ты вернулся.” Сказала она с мягкой улыбкой, но стоило ей вглядеться в его лицо, как эта улыбка начала медленно тускнеть. Она заметила свежие следы драки: рассеченную бровь, покраснение, тень не до конца схваченного синяка, и на её лице проступило то знакомое, тяжёлое беспокойство, которое Саймон не любил. “Ох, Саймон… ты опять подрался?” “...Мам.” Парень отвёл взгляд. В ответ он лишь едва заметно поджал губы, как делал всегда, когда не хотел ни оправдываться, ни объяснять очевидное. Мать отложила нож на кухонный стол. Затем сняла фартук и бросила его рядом, даже не пытаясь аккуратно сложить. Мука белёсым облачком взвилась в воздух и тут же осела на столешницу. Женщина шагнула к нему, обогнула низкий диван, который стоял поперёк прохода, и остановилась прямо перед сыном. Она подняла руку, собираясь привычным жестом коснуться его щеки, но Саймон дёрнул головой в сторону, избегая прикосновения. Он прищурился и отвёл глаза. Чужая ласка, чужая жалость, сейчас ему была ни к чему. “Снова создаешь проблемы?” “Они сами нарвались.” Она тяжело выдохнула, закатила глаза и на миг прикрыла их, словно просчитывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. В ней было больше утомлённости, чем настоящего раздражения. Она уже привыкла: к синякам, к синякам на лице сына, к синякам на собственной душе, к постоянной необходимости делать вид, будто всё это ещё можно как-то удержать в пределах нормы. Если это вообще можно назвать нормой. Многие люди живут в таких же условиях, под точно таким же давлением, сознавая, может быть, временами, что они опутаны пороком, но они слишком слабы волей, чтобы разорвать сети, в которые добровольно попали. “Боже…” Пробормотала она и покачала головой. “Ладно. Хорошо. Ты…ты голоден?” “Нет.” Ответил он сразу, будто автоматом. Одной рукой парень крепче ухватился за лямку рюкзака, второй небрежно подхватил ремень, как будто тот вдруг стал ему мешать. Он кивнул в сторону лестницы, узкой и скрипучей, ведущей на второй этаж. “Я пойду?” Мать отступила на шаг, давая ему пройти, и отвернулась, словно собиралась вернуться к своей готовке. Но, уже сделав движение в сторону кухни, она замерла. Что-то вспомнилось ей внезапно, и это что-то было явно не из приятных. “А…кстати.” Сказала она, оборачиваясь через плечо как раз в тот момент, когда Саймон уже собирался подняться наверх. “Отец вернётся к понедельнику. На пару дней. Так что…” Но он больше ее не слышал. Точнее, не смог. Отец. Отец вернётся. К понедельнику. Эти слова ударили в него куда сильнее. Плечи Саймона едва заметно дрогнули. В грудь словно толкнули со всей силы, выбив из него остатки воздуха. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось, сделалось плотным, холодным и неприятным, как камень, который внезапно оказался в горле и мешал вдохнуть как следует. “А…ага…” Это все что он смог выдавить из себя. Голос прозвучал слабее, чем ему хотелось бы. Он сам это услышал, и от этого стало только хуже. Тошнота медленно поднималась откуда-то снизу, цепляясь за желудок, за ребра, за напряжённый живот. Он уже чувствовал себя грязным. Саймон едва доковылял до своей комнаты, попутно снимая рюкзак с плеча. На лестнице доски привычно скрипнули под его шагами. Он медленно открыл дверь, но не рассчитав силы, закрыл ее с громким ударом, от которого весь коридор будто вздрогнул. Снизу тут же донесся голос матери, раздраженный, приглушенный расстоянием, но уже не различимый по словам. Простой фоновый шум. В комнате, на втором этаже двухъярусной кровати, сидел Томми. Мальчик подпрыгнул от неожиданности и быстро выглянул через деревянные перила. “Ты- э-э…” Мальчик нахмурил брови, и ему понадобилось пару секунд, чтобы понять, что происходит с его старшим братом, и произнёс уже тише: “А-а…она тебе уже сказала?” “...Ага.” Все еще тяжело дыша, Райли старший судорожно поморгал. Плечи были напряжены, а в груди стояла неприятная, давящая пустота. Он зашвырнул рюкзак в угол, и с силой волоча ноги, успел отодвинуть стул, прежде чем свалиться на него. Дерево жалобно скрипнуло под ним. Колени ныли, кулаки саднили, бровь неприятно тянуло. Всё тело было как будто чужим, плохо собранным из отдельных, плохо подогнанных кусков. Саймон медленно качнулся вперёд, потом ещё раз, словно не мог найти удобное положение. Наконец он наклонился и упёрся лбом в ладони. Пальцы потёрли морщинку на лбу, затем сдвинулись к вискам. Дышать стало немного легче, хотя не сразу. Он сидел так несколько минут, пока частое, рваное дыхание не сменилось более ровным, пусть и всё ещё прерывистым, что привело его в некое подобие чувств. Напряжение не ушло полностью, но по крайней мере перестало давить с прежней силой. Хотя кисловатый привкус от конфеты и тошноты все еще липко прилипал к пересохшему мягкому небу, не желая исчезать. “...Ты сделал уроки?” Спросил он, поджав губы и тяжело сглотнув. Он покосился на младшего брата, пытаясь придать голосу равнодушие, хотя получилось, мягко говоря, не слишком убедительно. “Да, мама помогла.” Томми откинулся на подушку, прижатую к изголовью кровати, и кивнул с таким видом, будто речь шла о самом скучном и незначительном деле на свете.. “Помогла или за тебя все сделала?” Саймон вскинул бровь. “Как в прошлый раз.” “Ничего такого не было, не пизди.” “За маты по губам получишь.” “А ты попробуй дотянись сначала.” Райли старший встал, схватился за перила и потянулся вверх, чтобы прихлопнуть надоеду, но Томми, разумеется, успел увернуться, и всё, на что хватило его старшего брата, это разозленно хлопнуть воздух ладонью там, где секунду назад была его голова. “Вот же…” Уголок губ Саймона дернулся в едва заметной усмешке с характерным фырканьем. Он опустился с кровати на пол, качая головой. “А я говорил.” Томми только усмехнулся и, поерзав, устроился так, словно ничего приятнее на свете у него в руках давно не было. Саймон глянул на него краем глаза, потом на яркую обложку, потом снова на младшего брата. Он давно перестал допытываться, откуда у него появляются подобные вещи. У этого мальчишки было поразительное чутьё на чужие карманы, чужие прилавки и чужую невнимательность. А ещё у него хватало ума не болтать лишнего при матери. По крайней мере, до тех пор, пока Саймону исправно платили половину карманных за молчание.