10. Дорак

Граф Валмон был человеком, удивительным во всех отношениях. Для начала об очевидном: он был не человек, а вампир, что само по себе ошеломляет большинство — правда, об этой тайне мало кто знал, а те, кто знал, не ошеломлялись, так что весьма, весьма спорный пункт. Так вот, граф Валмон был вампиром, но пристрастие к человеческой пище, которого Марсель так никогда и не смог в полной мере разделить, придало ему удивительной для вампира полноты. Впрочем, нельзя сказать, чтобы графа было много: его было столько, сколько нужно, но на вид почему-то всегда казалось больше. И это также изумляло. Марсель предпочёл удивиться по другой, более прозаичной причине — он попросту не ожидал увидеть отца здесь и сейчас, в Дораке, в не самой подходящей для графа таверне. Если честно, сначала они увидели труп, разукрашенный то ли первыми мазками рассвета, то ли собственной кровью. «Они» — это сам виконт и парочка адуанов, которых всё-таки навязал Дьегаррон. Труп показался знакомым, но первым, что увидел Марсель, был характерный след, оставленный у него на шее. — Жуть! — воскликнул Шеманталь, отчего-то с нотками восторга. — Упырь покусал, не иначе. — Не боишься упырей? — поинтересовался Валме и зачем-то поправил платок на собственной шее. Он был бы рад соврать себе, что укус оставило животное, но эти аккуратные, изящные точки, нанесённые под таким правильным углом… Ответ он бессовестно прослушал. Кто это был? Не папенька же. Папенька в данном случае — это плохо и невозможно, но лучше он, чем кто-либо другой с такими же острыми зубами! У виконта ёкнуло сердце: на мгновение он утешился абсурдной мыслью, что это изощрённое послание от Ворона, которое тот оставил по пути, зная, что за ним поедут след в след. Лиричный бред не успел даже оформиться в больную фантазию: о том, что Рокэ в Багерлее, известно уже не первый день, сам Марсель добирается до столицы непредсказуемыми зигзагами судьбы, а труп уже успел бы изрядно попортиться. Нет, мертвец свежий, обескровили его совсем недавно… и мастерски. — Знаете его? — полюбопытствовал Орельен. Марсель чуть было не ответил «нет», а потом пригляделся. Физиономия внезапно показалась знакомой. Это глуповатое выражение лица, с чуть приоткрытым ртом… теперь, понятное дело, непроизвольно. Покойный присутствовал на приснопамятной дуэли в Нохе! Тогда занятый исключительно Алвой Марсель выкинул из головы все другие фамилии — не то чтобы сейчас многое изменилось, — поэтому не мог представить убитого по всем правилам. — Знал, — сказал он и на всякий случай вздохнул. Потом передумал, слез с лошади и закрыл ладонью чужие глаза, не испытывая при этом ни благоговения, ни досады — только настороженность перед грядущей встречей. Кто бы беднягу ни убил, он сейчас сидел в трактире. Чем ближе они подъезжали, тем явственней становились признаки папеньки: просторный богатый экипаж, знакомые безмолвные слуги внизу, ошпаренная одновременно восторгом и ужасом рожа трактирщика. И Марселя уже ждали. Свои люди (частично нелюди) почтительно поприветствовали хозяйского сына и сообщили, что господин граф ждут наверху. — Обшарьте убитого, вдруг что полезное сыщете, — вполголоса велел виконт адуанам. — Потом — завтракать. Хотя, сдаётся мне, мы здесь ещё и заночуем… К указанной комнате он шёл в смешанных чувствах, изо всех сил стараясь привести голову в порядок. Выходило плохо. Что должно было произойти, чтобы великий валмонский затворник выбрался из дома? Точнее, что именно из всего произошедшего заставило его это сделать? Трудностей у папеньки возникнуть не могло: люди открывали двери перед его именем, а нелюди — перед его клыками, к тому же, все домочадцы и слуги были в курсе дел. Да уж, отцу явно не приходилось прятаться от собственной охраны и пить первую попавшуюся кровь. Марсель брезгливо поёжился при воспоминании о давешнем баране. Кровь животного — это уже сомнительная затея и во всех смыслах дурной вкус, а баран, к тому же, оказался чем-то болен… Пришлось рассказать спутникам сказочку про тухлое мясо. Он замер перед дверью, прекрасно зная, что это бессмысленно. Радоваться или нет? Отчитают за все дурости и заберут домой — или что? Домой виконт не хотел, он уже разогнался. Так разогнался, что сам поверил, ещё и новым приятелям наплёл, что разнесёт эту вашу столицу по кирпичикам. Что ж, намерение было в силе, просто ноги чуточку подкосились. От голода, наверное. — Входите, — ответили на стук. Валме вошёл, поклонился, закрыл дверь. — Вы провели на пороге на четыре секунды дольше, чем следовало, — сухо сообщил отец. — Из этого следует, что вы чего-то боитесь или вовсе не рады меня видеть. — Спешу развеять ваши сомнения, — с привычной почтительностью ответил Марсель и отправился целовать руку. Ледяная, как голос, рука откликнулась слабым жестом — неслабые жесты граф Бертрам делал редко, и живых свидетелей подобное событие не оставляло. Вампир-затворник выглядел точно так же, как в последний раз: выглядеть как-то иначе ему грозило лет через полтораста, и то в худшем случае. Марсель вежливо оглядел родителя со всех сторон и, как обычно, не смог найти точные родительские границы. — Неплохо, — обронил граф, в свою очередь изучавший отпрыска придирчивым взглядом. — Бонифаций писал, будто вы едва не отправились к праотцам. Метафора не совсем точна, так как ваши праотцы живы и здоровы, но я вынужден признать — его письмо было близко к тому, чтобы я ощутил лёгкую тень беспокойства. — Так это был Бонифаций! — обрадовался Марсель и, дождавшись позволительного кивка, сел. Он бы и так сел — против воли: из открытого графина перед батюшкой веяло ароматом хорошей сочной крови, которую только-только процедили. Последняя пища у виконта была… позавчера? Кошмар, и кто бы мог подумать, что он докатится до подобного. — Выражайте свои мысли яснее, — донёсся требовательный голос. Папенька и прежде любил испытывать силу воли маленьких вампиров, ничего не изменилось с тех пор. Марсель сглотнул как можно незаметнее и перевёл взгляд на графа. — Я догадался, что это вы, но не успел понять, почему и как вы здесь очутились. Зачем было оставлять труп на виду? Это могли увидеть другие… и понять неправильно. — Других поблизости нет, — тоном, не терпящим возражений и вопросов, сказал граф, — вас же я почуял за пару хорн. Впрочем, я опасался, что вы могли проехать мимо, не обратив внимания на столь очевидные следы моего присутствия. — Я не столь невнимателен… — Но столь забывчив. Почему о ваших злоключениях я узнаю из других уст, пусть это и уста друга? — Всё завертелось слишком быстро, — сознался Валме, махнув рукой на светские учтивости. Отец будет недоволен, но сейчас больше хотелось не упасть в обморок — что сравнительно важнее падения в графских глазах. — Виноват, что не выкроил время для письма вам. Бертрам сделал очередной слабый жест рукой, и из тени выступил слуга. Хвала всему на свете, сейчас нальют крови! Приободрившись, Марсель приготовился пить и рассказывать, какой бы нагоняй его ни ждал. А рассказать было что. Намылившись в столицу, он, естественно, известил об этом Дьегаррона, а Дьегаррон проникся самоотверженностью горе-капитана и собрался всучить ему не то что армию, но неплохой такой кэналлийский взвод. Или адуанский, но тоже взвод. Короче, толпу вооружённого народу, которой пристало сопровождать столь важное лицо. Был бы Валме человеком, он бы обрадовался и попросил ещё, но увы… слишком много свидетелей. Да и как объяснить догадливому кэналлийцу, что он не нуждается в охране? Только в провожатых, но для этого хватит и пары человек! Совместно с Бонифацием они что-то наплели, но Хорхе явно не убедили ни честные глаза Марселя, ни красноречие святого отца. Небезосновательное подозрение чуточку охладило их дружбу, но все помнили, зачем Валме поехал и куда, так что его отпустили налегке. Почти налегке. — В письме было сказано, что при вас собака. — Бертрам отпил ещё крови, пожевал губами и посмотрел в окно. — Она весьма пригодилась бы при обыске покойного, который учинили ваши люди. Кстати, обыск излишен: всё, что нужно, я у графа Тристрама уже забрал. Вы узнали его без личной печати? — Разумеется, папенька. — Не врите, — поморщился папенька. — По крайней мере, не врите мне: другие, скорее всего, проглотят. Итак, что сталось с псом? — Я вернул его. Он был непослушен… Марсель снова соврал, но на сей раз говорить правду совсем не хотелось. Пёс был совершенно чудесным, хоть и шарахался от него, как от нечисти — следовательно, не только чудесным, но и сообразительным. Только виконт уже познал все ужасы походной жизни и нехватки пищи, и ему меньше всего на свете хотелось попасть в ситуацию, где единственным вариантом оказался бы Котик. Адуаны пообижались немного, ну и Леворукий с ними — славная собака будет жить! — Удивительно, — заметил Бертрам, читавший сыновнюю душу, как открытую книгу. Поди разбери, нравится ему прочитанное или нет. — Стало быть, вы справились с некоторыми фамильными недостатками и сумели привязаться к кому-то не нашего рода. Как я и говорил вам, это горькое чувство, на которое следует соглашаться с открытыми глазами. Под родом, стало быть, имелся в виду род вампирский. Валме отпил ещё немного крови — мозги постепенно вставали на место. — Да, — кивнул он. — Привязался. Имел честь… Полагаю, нет смысла лгать вам в третий раз. — О том, что герцог Алва — человек, я догадался из вашего письма, хотя вы почему-то постеснялись заявить об этом прямо. Признаться, к тому моменту я начал подозревать, что мои догадки были наивны и ошибочны, но ваше неизящное молчание лишь убедило меня в этом. Все мы грешны, и я не лишён предрассудков, но один Алва стоит четырёх вампиров что в бою, что в ловкости ума. Чего вы добивались, скрывая от меня истину? Четырёх?! Слабо сказано! Четырёх вампиров уложили бы по дороге к эшафоту… На язык просилась давешняя мысль про Готье, Франциска и Рамиро. — Вы уже не поверите, но ничего. В тот момент я забыл об этом, — и не только в тот. Кажущиеся когда-то важными различия теперь вообще ничего не значили. — Могу ли я рассчитывать на ответную откровенность? Вы так и не сказали, что здесь делаете. — Перехватываю гонцов в Ургот, а также вас и ваших провожатых, — не любивший объяснять очевидное, папенька поджал губы. — Читайте. Марсель послушно прочитал. Особых ужасов в перехваченных письмах не было: самозваный король, или как он там себя назвал, жаждал породниться с Урготским правящим домом, и так далее, и тому подобное. Ещё он, кажется, искал какие-то гальтарские реликвии — чтоб его кошки драли, этого Ракана, дурная голова рукам покоя не даёт! Как было бы мило, если б молодой человек не верил во всякую потустороннюю чушь, особенно когда означенная чушь очень даже реальна и может отозваться. — Ну, этому не бывать, — пробормотал виконт, проглотив вслед за дипломатией слащавое письмецо принцессам. — Вообще я всё надеюсь, что Чарльз… теньент Давенпорт скоро доберётся до маршала Савиньяка, а маршал Савиньяк доберётся до господина узурпатора. Совершит, так сказать, близкое знакомство. Нет ли у вас сведений, не вернулся ли в Олларию кто-то, заслуживающий доверия? Граф помолчал, смакуя то ли вино, то ли внезапную осмысленность своего безалаберного наследника. Спустя какое-то время он наконец изрёк: — Рад, что вы начинаете улавливать суть вещей, хотя вам многому предстоит научиться. Ответа на ваш вопрос я не знаю, так как мне неизвестно, вернётесь ли в Олларию вы. Помолчите, пока я не закончил. Вы неоднократно выказывали стремление попасть в столицу и оказать поддержку герцогу Алва; сейчас совершенно очевидно, что герцог решал и продолжает решать всё сам, пусть некоторые из его решений кажутся нам сумасшествием (должен отметить, что так бывало и прежде). Извольте объясниться. — Ваша осведомлённость лишает меня всякой возможности соврать, — не без укора заметил виконт. — Уверен, дядюшка Шантэри также отправил вам послание о сорока листах и в красках расписал, как я нарушаю маршальские приказы и самовольно остаюсь в прежней должности, а именно — офицера для особых поручений. — Следовательно, мне известно и то, что никаких поручений на сей счёт вы не получали. Ваши взаимоотношения с герцогом мне неинтересны, ответьте только на один вопрос: вы так уверены, что нужны ему? — Да. Сейчас ни Создатель, ни Леворукий не смогли бы определить, соврал он или нет. Последние недели у Марселя не было времени подумать об абсурдной цели своего путешествия — он вообще ощущал себя бревном в колете, плывущим по течению и тратящим все силы на то, чтобы не цепляться сучьями за всякую дрянь. Душевная привязанность, знание чужих тайн и столь явственная подпись Альдо Ракана перед глазами возвращали в реальность, а реальность не оставляла иного выбора, только если ты не предатель и не трус. Если бы граф спросил, почему, Валме бы запнулся и не ответил, или хуже — понёс бы околесицу о великой дружбе. Но граф ничего не спросил, и это решило всё. — Значит, вы едете, — утверждение, а не вопрос. — Еду, — подтвердил он. — Полагаю, мне предстоит личная встреча с агарисским охотником на вампиров, раз уж он теперь таскает корону на своей проклятой голове. Стоит ли мне составить завещание? — Составьте, — одобрил Бертрам. — Только не вздумайте раньше срока высылать его в Валмон: вы потревожите мать и прадеда, не знаю, что из этого хуже. Каков ваш план? — У меня пока нет идей, но выбора также нет. — Я был готов предоставить вам его, но рад видеть, что это не понадобится. Не обольщайтесь: удручающая беспорядочность вашей нынешней жизни и полное отсутствие какого-либо плана меня не радует. — Предоставить выбор? Вы думали… вы думали, я захочу вернуться домой? — Сын мой, — эхо гнева отдалось в голосе, едва ли повышенном на один тон. — Учитывайте то, что прежний раз я видел вас в вашей домашней изнеженной ипостаси, в коей вы изволили провести большую часть своей сумбурной жизни. Само собой, я рассчитывал в том числе и на то, что вы устали от своих неуместных подвигов, разочаровались в бытии и просто ищете обратную дорогу в Валмон. Не скрою, подобное развитие событий заставило бы меня почувствовать досаду, но обрадовало вашу матушку. Эти слова, а также оговорка о мнимом беспокойстве, заставили Марселя задуматься, а нет ли у родителя бьющегося сердца. По некоторым признакам, намёки на сей орган и связанные с ним чувства наблюдались, но только иногда. Например, сейчас. — Благодарю вас. Не за то, что подумали обо мне дурно, а за то, что ждали домой. — Ваш тон неуместен и излишне трогателен, — поморщился граф и долил себе крови. — Оставьте сантименты, тем более что отныне вас дома не ждут. Догадайся вы не просто дезертировать из армии, а похлопотать об урготском или фельпском подданстве, сейчас это было бы нам на руку. Ну надо же, какие требования! Самому Марселю в момент бегства было вообще не до того — он пытался совмещать никому не нужный героизм с тем, чтобы успешно избегать непрошеного солнца, излишнего внимания и всевозможных дворцовых побрякушек, сделанных из серебра. Фома же думал лишь о том, как бы отделаться от талигойского нахала, который на пару с дочерью вытянул из него украденные письма, и в силу своего положения никак не мог восхититься дипломатическим талантом виконта Валме. — Дезертировать? Звучит достаточно некрасиво. — Именно так. Вы ведь понимаете, что срочный отъезд Первого маршала Талига в столицу и ваше неоправданное бегство не стоят на одной полке? Так вот, вы несколько осложнили себе задачу, но никто не знает наперёд. С этого дня вы отлучены от семьи за позорное дезертирство, а уж зачем и как вы отправляетесь в столицу — думайте сами. Из ящика стола на свет появились песочные часы. Марсель опустил глаза на узкое стеклянное горлышко, по которому бежали песчинки, и принялся думать.