7. Воспоминания Авроры

Рассказать тебе мою историю, Рокки? Я расскажу. Слушай и смотри. Ты уже знаешь, что меня зовут Аврора, нет смысла представляться. Я хорошо помню тот день. Я сидела у реки в лесу, напевая песни и расчёсывая волосы. Это было от какой-то безысходности. Уён мучительно обратился в полнолуние и сбежал в дремучие заросли, прятаться и пережидать вспышку возросшей агрессии. Он боялся причинить мне вред, так боялся… Я знала, что он уже спит, практически вырубился после изматывающей ночи борьбы с самим собой. Он был где-то далеко, но я не могла не переживать. Как вдруг краем глаза увидела движение и резко развернула голову. Так я впервые увидела его воочию — молодого барона, младшего Кромера. Юнхо смотрел на меня удивлённо, во все глаза таращась, как я плету косы, как сижу на камне, уже замершая под его взглядом. — Прошу прощения, — произнёс он немного сиплым голосом. — Я не хотел вас пугать. Я охочусь здесь неподалёку, просто шёл мимо и услышал пение. Не удержался, решив посмотреть, кто же так чудесно поёт. Не бойтесь меня. Я из замка, меня зовут Юнхо. — Один из братьев Кромеров? — тут же выпалила я, удивившись. Он кивнул головой, мягко улыбаясь. Я представилась для приличия: — Меня зовут Аврора… Мне не очень хотелось с ним болтать, это было странно — разговаривать одной в лесу с молодым знатным бароном. Но он обмолвился, что охотился здесь, и я боялась, что он мог наткнуться на Уёна, спящего где-то в пещере, и это привело бы к ужасным последствиям. Поэтому я продолжала незатейливо болтать с ним, отвлекая внимание. Помогло — Юнхо увлёкся разговором и даже купился на моё невинное предложение провести меня обратно в деревню из леса. Он заболтался со мной, лучезарно улыбаясь, пока я всё дальше уводила его от возможного места обитания Уёна. Ближе к деревне я с тревогой поняла, что он как-то и не пытается со мной распрощаться, и это несколько напрягло. Тогда-то и произошёл первый звоночек, и я не сразу поняла это. Наша местность всегда славилась туманами и пасмурной погодой. В тот день вдруг резко стало солнечно — небывалое дело! Туман сошёл, и солнце очень ярко засветило сквозь разошедшиеся тучи. Юнхо резко скривился, изменился в лице. Сообщил мне, что ему срочно нужно уйти по делам и буквально сбежал. Тогда я не обратила на это внимания, всеми мыслями пребывая с другим человеком. Стоит чуть упомянуть моё прошлое. Моя мать сбежала с далеких краёв в эти северные земли от своей жестокой семьи, которая хотела продать её, как товар, как рабыню-невесту замуж за главу одного религиозного культа. Но мама удрала, пустилась в бега одна-одинёшенька. По дороге от опасностей её спас мой отец и привёз её в Северные земли, где они и обручились. Я не была уверена, любила ли моя мать отца, скорее, она его уважала и ценила за своё спасение, хотя он в ней души не чаял. Когда мне исполнилось тринадцать, матери показалось, что её нашла бывшая семья, и мы на всякий случай сбежали ещё дальше, обосновавшись уже в этой деревне Утопия. Ко мне хорошо относились местные, но я не шибко стремилась дружить с людьми, по натуре одинокая и вольная. Пока не заприметила одного такого же нелюдимого паренька. Сына старого лесоруба, Чон Уёна. Он с раннего детства помогал отцу, занимаясь лесозаготовкой. Часто работал один, кромсая брёвна, и уже мальчишкой имел такие крепкие руки. Он вместе с отцом жил на отшибе, часто работал в заброшенном сарае на краю деревни. Я и сбегала туда частенько, в этой сарай, поссорившись с родителями. Там пряталась и проводила долгие часы, лишь бы не возвращаться к гневавшемуся отцу и ворчливой матери. Мальчишка Уён, обнаружив меня, сильно возмущался и приказывал катиться с его сарая куда подальше, но я со смешком отказывала ему, а потом упрашивала у него притаиться, лишь бы мой отец меня не нашёл. Уён ворчал, но разрешал, с таким смешным серьезным лицом приказывая молчать и не мешать. Он был ещё мелкий, но уже такой работящий. Вначале он всё время гаркал на меня — мы отчаянно ругались всю юность, будто не могли поладить и не ссориться, но это была лишь показуха. Мы тайком посматривали друг на друга, но признаваться в симпатии для нас было смерти подобно. При этом я видела его ревнивые взгляды, если общалась с другими мальчишками, но сам он ворчал на меня только так. Затем мы часто стали ходить в лес, Уён многому научил меня. С брюзжанием, но всё же с достоинством. В какой-то момент я поняла, что несмотря на все колкие слова, которые мы говорили один одному, я в него начала влюбляться. Уён вёл себя со мной на равных, мог говорить на серьёзные темы, ворчал, но слушал меня. Он всё слушал, всё запоминал и не попрекал за мысли и мечты, чего так не хватало в моей семье. Взросление быстро начало ломать наши барьеры. Я помню, как на одном празднике мы напились в деревне в дрова. Молодёжь любила пригубить медовуху и бражку, стащенные у родителей. Я помню, что сразу захмелела в большой компании, начиная глупо хихикать над сомнительными шутками парней. Уён тогда выпил не меньше, но что-то соображал. Он со злостью утащил меня от группы ребят, когда начались прыжки через костёр и поцелуи после вращения бутылки бражки. Он гневно высказывал, что девам пить не надо, мало что с ними сделают пьяные парни в тёмную ночь на празднике, когда никто никого не контролирует. Всякое бывало, когда кровь горячая. Я тогда послала этого сердобольного к чёрту, попыталась вырываться, но Уён не отпустил. Меня обижало, что он не стремился как-то стать ко мне ближе, но при этом не давал кутить с другими парнями. Они мне не нужны были, эти парни, но какая-то наивная обида во мне всколыхнулась. Я попыталась тогда сбежать, но Уён не отпустил. Между нами завязалась нелепая борьба, и он с лёгкостью опрокинул меня в кусты. Вот там-то всё и началось. Он тоже был пьян, хоть соображал лучше. Взволнованные толканиями, мы разошлись не на шутку. Я замерла под пристальным и каким-то гипнотическим взглядом Уёна. Он смотрел несколько долгих и коротких мгновений на моё раскрасневшееся до одури лицо, а потом глубоко и откровенно вздохнул, после чего склонился и прильнул ко мне с жадным поцелуем. Это было похоже на безумие, но ощущалось так приятно. Я млела под его губами и чуть грубоватыми ласками: руки Уёна уже были везде, и пьяная я позволяла ему лишнего, мне самой хотелось этого. Даже в кустах на земле. Мой затуманенный разум не осознавал некоторые странности, какие-то слегка собачьи ласки — Уён то вылизывал мне шею, то покусывал её вместе с ушами, порыкивал в губы при поцелуях. Его движения становились хаотичными, а пальцы оказались под рубахой на простецком корсаже, лаская грудь. Но вдруг эти страстные зажимания прекратились. Уён приподнял голову и заглянул в моё лицо, я уже ничего толком не соображала. — Нет… нет! Это дорога во тьму, — он сжал зубы и отшатнулся. — Прости… Прости за эту слабость, мы пьяны, не ведаем, что творим… Он отступил. Слез с меня, наспех поправляя мою одежду. Одурманенная спиртным я плакалась, лезла к нему, но он хватал мои руки и укладывал меня обратно на свою смятую куртку. В полубессознательном состоянии я банально там же и уснула. Уён пробыл со мной всю ночь, сторожа мой сон. Я часто просыпалась и видела его спину, он сидел рядом на траве. Сон мой был такой беспокойный. К утру его всё же сморило, и он задрых возле меня на боку. Очнувшись, я не стала его будить и уставилась на него спящего рядом. Он был такой хорошенький во сне… Грудь медленно вздымалась, вечно суровое лицо приобрело нечто умилительное, губы приоткрылись. И моё сердце треснуло пополам, я вдруг окончательно поняла, что влюблена. Я не выдержала, склонилась и осторожно провела ладонью по скуле Уёна, а потом, склонившись, поцеловала лохматую макушку. Меня переполняло от нежности. — Аврора… — простонал он во сне, причмокивая по-детски губами. — Прости, я только зря позволил эту надежду… Я просто ужасный… Прости… мне так плохо… Он открыл глаза и отстранённо уставился на меня, вначале спросонья одарил меня широкой светлой улыбкой, затем потянулся ко мне рукой. Я растерялась, но пальцы его схватила и переплела со своими. И тут взгляд Уёна прояснился, он пришёл в себя, отойдя ото сна, вздрогнул, резко сел на ягодицы и вырвал свою ладонь. — М-м… прости, — хрипло сказал он, стараясь не смотреть на меня. А потом стал быстро собираться, явно желая уйти от меня. Я пыталась с ним поговорить, но особо не вышло. Он проигнорировал меня, скрываясь впопыхах в конце дороги. И с этого момента всё поменялось. Он стал странно избегать меня, больше молчать, а не привычно бурчать. Так длилось какое-то время, пока на очередном празднике жатвы я не стала на ярмарке помогать в одной лавке, общаясь с молодцами. Ничего такого, но в какой-то момент я увидела, как Уён наблюдал за нами, стиснув зубы. Поймав мой взгляд, он быстро ушёл. А в последующие дни он ходил очень печальным и потерянным, будто сам не свой. — Он затосковал, — сказал его отец, когда я нечаянно повстречался с ним на пороге их дома. Господин Чон-старший почему-то всё время на меня тяжело и мрачно глядел. — Уходи отсюда, не трогай его, забудь. Он повёл себя агрессивно, что скорее удивило, чем испугало. Я ушла, но лишь для вида, а на самом деле притаилась неподалёку. Уён тут же вышел из дома и набросился на отца, гневно спрашивая, что он мне сказал таким тоном. Мне было не очень хорошо слышно, но обрывки фраз долетали до моих ушей. Они ссорились. — Она птица не твоего полёта! — нечто такое шипел отец Уёну. — Если ты действительно её любишь, если она тебе дорога, то не обрекай такую славную девушку на жизнь с подобным тебе! Уён в психах умчался в лес. А я была поражена. И тем, что его отец сказал, что он испытывал ко мне чувства. И тем, что кто-то смел внушать Уёну, что он может быть кого-то не достоин. Он сам себе сделал медвежью услугу, научив меня ориентироваться в лесу и искать по следам. Я нашла его вскоре, одиноко сидящим у дерева. Он испугался, увидев меня. Даже хотел убежать, но я властно потребовала рассказать, что происходит. Уён наговорил мне гадостей и таки ушёл. Я ничего не понимала, была страшно обижена. Слёзы рвались на глаза, но я всё же понимала, что он это сделал специально, эти слова были лживыми, лишь для того, чтобы почему-то отвадить меня. И было бы проще, если бы он прямо сказал, что я ему не интересна как любимая. Но он же не говорил… Правда раскрылась через месяц. Отец Уёна умер от тяжёлой болезни. Оказывается, он болел давно, но тщательно скрывал ото всех, даже от сына. На его похоронах Уён молча стоял перед всеми с каменным лицом, но вечером я нашла его рыдающим всё в том же сарае. Он плакал как маленький мальчик — горько, навзрыд. Он поднял на меня глаза, когда я застыла перед ним, и я собиралась упрямо сказать, что не уйду, разделю его горе, но он попросил это сам: — Пожалуйста… Не уходи… Останься сегодня… Я не выдержу быть сегодня одному… И я осталась. Сидела с ним до утра, просто обнимая. Гладила по спине и по волосам, пока Уён просто лежал на моём плече. Горе, дикое и страшное, что терзало его, словно притуплялось в моих объятиях, я чувствовала это. Я осталась с ним… И проснулась вместе с ним на сене, в обнимку. Нет, мы не позволили себе лишнего, просто были рядом. И новым вечером Уён увёл меня в лес и во всём признался. Его отец был оборотнем редкого вида, но отлично это скрывал. Уён вроде родился нормальным, но это был обман. Он просто поздно стал ощущать эти проявления в себе. Те моменты, когда он надолго якобы уходил в лес — это мучительные изменения, которые он пытался пережить скрытно ото всех во всяких дальних пещерах. Ему было плохо и больно, но он упорно стремился покорить волчью сущность, прибрать зверя внутри себя к рукам, чтобы никому не навредить. И у него получилось. Он тогда обратился для доказательств. Я обомлела, когда передо мной упал на лапы огромнейший оборотень, с чёрной густой шерстью, устрашающей пастью и светящимися жёлтыми глазами. Он стоял и смотрел на меня, но не тронул. Лишь вздохнул и попятился назад, а затем скрутился на земле. Уён настолько продвинулся в самоконтроле, тренируясь в одиночку, что практически полностью сохранял разум в своей звериной форме, лишь повышенная агрессии и нервозность были его недугом. Это было неожиданно, но меня это не испугало и не отвратило. Я пообещала хранить эту тайну, ведь за такое его могли сдать в деревне. Скрывающиеся оборотни жестоко преследовались по закону. Люди всегда боялись нечто иного и неподвластного им. Уён же доверил мне свою тайну, но не сердце — его он боялся отдать. Слова отца накрепко засели в его голове — он не хотел мне портить жизнь, заставляя вечно скрывать этот секрет вместе, и мне подвергаться постоянной возможной опасности, ещё и будущего ребёнка тоже сделать себе подобным. Уён упорно твердил, что он мне не пара, что хочет моего счастья, а не заставлять проживать лишения с собой. Мои слова, что я сама это решу, нешибко на него имели воздействие. Вместе с тем я прекрасно видела, что его ужасно мучило одиночество. Он боялся остаться один на всю жизнь. Я была последним, единственным тем, что осталось у Уёна личного, именно его. И я пыталась ему это доказать, что люблю его искренне, что должна и буду принадлежать только ему, своей истинной любви. Ему так этого хотелось — я видела, я чувствовала. Он был поражён, что я не испугалась зверя внутри него, хотя и увидела, расчуяла его. Расчуяла, но не отвернулась с презрением, не оставила с брезгливостью, не бежала в страхе, что не справлюсь. Нет. Я была согласна разделить его самую страшную боль — боль от потери опоры в жизни. Согласилась разделить его самый большой страх — страх одиночества. — Я заберу это всё, — шептала я ему, — и боль, и страх… И растворю их в своей любви и нежности… Уён слушал меня, всё пытаясь зачем-то сопротивляться. Он горячо дышал мне в шею, прижимаясь ко мне всем телом и обнимая за талию в старом сарае в полумраке. Моё колено упиралось прямо в его пах, соблазняя на откровенное… Но он сдержался. Его страхи оказались сильнее — он оттолкнул меня и сбежал. Снова. Наше общение превратилось в эмоциональные качели, как называли это нынче. Друг без друга было тошно, вечно тянуло, но Уён упорно твердил, что оборотень — не пара для девушки, у которой всё будущее впереди, все дороги открыты как на ладони, и я не должна чахнуть с ним. Но я чахла без него, как он этого не хотел признавать? Я понимала его с полуслова, знала, когда начинаются позывы к обращению, когда волчья сущность мучает его, и ему пора обратиться… И тогда вскоре я нечаянно попалась на глаза барону Кромеру, молодому Юнхо. Я наивно думала, что на первом знакомстве, когда он провёл меня обратно в деревню, всё закончится, но, увы, так не случилось. Когда я нечаянно стала встречать его в Утопии, то он останавливался и приветливо заговаривал со мной. Болтал ни о чём, расспрашивал всякое, но не шибко личное. Даже нарочито стал захаживать к моему отцу Джеймсу, тот был ремесленником, и Юнхо просил сделать на заказ всякие штучки. Я быстро поняла, что это предлог, чтобы невзначай видеться со мной. Это напрягало. И вначале я даже не понимала, почему. Мой отец пришёл в восторг, уже мечтая, как барон по-настоящему обратит внимание на его дочь. Мамы уже пару лет как не стало, и папа всё клялся, что я должна быть хорошо пристроена, ведь его здоровье тоже оставляет желать лучшего. Юнхо ему нравился. Да, молодой барон всем нравился в деревне, но не мне. Я не могла сформулировать мысль, что не так… Он никогда не вёл себя грубо, не позволял ни намёка на нечто похабное или на какое-то сомнительное действие, у него были прекрасные манеры и добродушный нрав. Однако будто что-то внутри меня ощущало, что есть какой-то изъян. Что в Юнхо живёт опасный зверь, и он голодный и помешанный, он хочет обладать, а не любить бескорыстно. Он смотрел на меня на улице всегда со слабой улыбкой. Для всех он выглядел так мило — очаровательно улыбчивый, с большим округлыми глазами, какой-то солнечный, и каштановый цвет волос так красиво оттенял его бледную кожу. Но мне был мил угрюмый Уён с неравномерным загаром от работы. Руки Юнхо были похожи на произведение искусства — длинные изящные пальцы, аккуратные кисти. Одно загляденье. Но мне хотелось смотреть на крепкие ладони Уёна и венистые запястья. Юнхо был таким высоким, да, очень высоким и стройным — мечта любой девушки. Но мой взгляд всё равно останавливался на невысоком Уёне, который часто горбил спину. Сердцу не прикажешь. Я видела только одного перед собой, несмотря на все достоинства другого. А ещё у меня была дурная способность — почему-то я всегда нечаянно узнавала чужие тайны. И вскоре я узнала тайну Юнхо. Это вышло случайно. Собирая грибы в лесу, я наткнулась на растерзанный труп медведя, практически иссушенный. Я подумала тогда, что это Уён натворил, нечаянно схлестнулся с огромным животным в своей звериной форме. И беспечно побрела в ближайшую пещеру, куда тянулся кровавый след на земле. Я испуганно подумала, что это Уён ранен, и сильно испугалась за него, наивно думая, что смогу ему помочь. Но это оказался труп убитого оленя, затащенный вглубь пещеры. Я сделала к нему лишь пару опасливых шагов, как меня тут же что-то повалило наземь. Кровавое лицо склонилось надо мной, зубастая пасть раскрылась, показывая длинные клыки. Но фигура надо мной резко замерла, и яростный взгляд тут же изменился на испуганный и виноватый. — Аврора? — молодой барон Юнхо слез с меня и отполз к стене, хватая колени руками. — Прости… Прости… Инстинкты сработали, боялся опасности… Прости… не наврежу… Я медленно села на ягодицы и отползла подальше, пока моя спина не встретилась с противоположной стеной пещеры. Я в полном недоумении и в страхе уставилась на Юнхо. Он выглядел откровенно плохо. Невероятно бледный, чуть дрожащий. Его рот был окровавлен, а на одной щеке виднелся приличный ожог, кожа аж пузырилась. — Вы ранены? Вам нужна помощь? — всё, что смогла я выдавить из себя в такой ситуации от страха. — Всё хорошо, скоро зарастёт, — Юнхо вымученно улыбнулся, и я вдруг в ужасе увидела такие же ожоги на одной руке и части шеи. Мои глаза нервно прошлись по кровавым следам на земле, по телу убитого оленя, я сразу вспомнила клыки барона и сейчас видела покрасневшие глаза. Не просто склеры, а именно радужки. — Вы вампир… — озвучила я вслух элементарную догадку. Так нелепо правда о нём и вскрылась. Он сказал, что в этот день в кои-то веки появилось яркое солнце в нашей обычно туманной местности, и его прожгло, пока он возился с медведем. Пришлось срочно укрываться в пещере. Молодой олень как нельзя удачно подвернулся прямо на пути, он прихватил его, чтобы им насытиться и восстановить свою повреждённую кожу, пока здесь, в пещере, пытался совладать с болью и некой нестабильностью в сознании. — Я не нападаю на людей, — заверил меня Юнхо. — Я не поддаюсь соблазну, я не убивал никогда человека. Не бойся. Ты вошла так внезапно, что у меня сработали инстинкты — вдруг за мной погнался разъярённый зверь? — И давно вы… такой? — не сдержалась я. — Сколько лет вы вампир? — Немного, совсем пару лет, — Юнхо тяжело вздохнул. — Я несу это бремя, но пытаюсь его контролировать. Я очень стараюсь, поверь мне… — То есть, вы с братом вампиры?! — Что?! Нет! Сонхва не вампир, ничего такого. Только я. Только меня обратили в схватке помимо моей воли. Клянусь, я не наврежу тебе. Обещаешь, что сохранишь это в тайне? Что я могла тогда ответить, кроме «да»? Другой ответ стал бы для меня роковым и смертельным. Если честно, тогда я думала, что он убьёт меня, но он меня отпустил. Я действительно никому не рассказала. Даже Уёну. Возможно, это и было моей самой страшной ошибкой. И не только потому, что потом мне это аукнулось. А потому, что это развязало Юнхо руки. Теперь я знала его тайну, и это значило, что он мог многим со мной делиться. А ему этого очень хотелось. Он был одинок, и это было слишком заметно. Насильственное обращение нанесло ему сильнейшую моральную травму и оставило неизгладимый след внутри. Ему хотелось с кем-то делиться своими переживаниями, говорить о страхах и о наболевшем. Но не с кем было. Знал только брат, но старший господин Сонхва пропадал в своей работе, он равнодушно относился к своему младшему брату, говоря, что тот уже взрослая самостоятельная единица, способная справиться самому со своими демонами. Поэтому, кажется, Юнхо нашёл отдушину и слушателя во мне, раз я нечаянно узнала его секрет. Это происходило случайно, но пугающе часто: он находил меня в лесу, когда я собирала то ягоды, то грибы, то просто стирала какие-то вещи у реки, чтобы побыть одной. Он как приведение возникал за моей спиной, и я едва не вздрагивала от его широкой улыбки. — Ты до сих пор никому не сказала, — улыбался он мне. — Хранишь мою тайну. Спасибо. — Мне нет нужды выдавать вашу тайну, если всё спокойно. Не скажу же я, что просто опасалась, что мне потом перегрызут горло за подобное? Барона Юнхо любили в деревне, считали хорошим человеком. Скорее, вначале все бы решили, что я пытаюсь его оклеветать. Но мне действительно не хотелось вредить ему, не было надобности. Его вампиризм явно не приносил ему наслаждения, лишь одни неудобства. И страдания. Иногда в его словах отчётливо прослеживалась тоска и неприятие жизни. Порой мне казалось, что всё это сказалось на его психике. На людях Юнхо всегда был милым и улыбчивым, обходительным и слушающим. Но наедине со мной я видела другую его сторону — вечно сомневающуюся, тоскливую, страдающую. Я словно духовный наставник нечаянно выслушивала его проблемы. Он стал много строить алтарей и мелких святилищ для богини Халазии. Всем это нравилось, а меня напрягало — словно он пытался в религии заранее спасти остатки своей души, заслужить искупление, казаться хорошим. Я старалась его избегать, но Юнхо каким-то чудом всё время находил меня наедине. Однажды я встретилась его в лесу совсем в скверном настроении. Он поведал, что сильно поссорился с братом. Барон Сонхва тяжело заболел и попросил его обратить, чтобы выжить и продолжить работать, и чтобы не испытывать боль. Но Юнхо наотрез отказался, и между ними возник серьёзный конфликт. Это сильно подкосило Юнхо. — Я знаю, что можно подумать, но нет, я не желаю ему смерти, — ответил он мне на вопрос, почему он не исполнил просьбу брата. — Понимаешь, Аврора… Вампиризм — это не только вечная молодость и сила… Это ещё постоянное одиночество и борьба с собственной природой, что ведёт к моральным страданиям и утрате человечности. Я познал это сполна за пару лет, и мне страшно, что будет потом. Но я могу это контролировать, никому не вредить, потому что я всегда был человеколюбив. Сонхва не такой. Нет, он не плохой, просто он чёрствый и холодный, для него общая идея важнее одной слезы бесполезного бедняка. Он мыслит глобально, а не узко. Я боюсь, что создам страшного монстра в итоге. Если я могу сопротивляться этой разлагающей душу силе, то он может стать ко всему равнодушной тварью, которой будет плевать на человеческие чувства ради своей цели. Я не хочу приводить в этот мир ещё одно чудовище, которое тоже будет страдать. Да, Сонхва страдает и сейчас, и моё сердце разрывается от этого… Но в этом смысл жизни — нужно принимать свою судьбу и справляться с её ударами с поднятой головой. И брать на себя ответственность за развращение чужой души проклятием я не хочу. Я знаю, что Сонхва может стать опасным для мира. Я слушала его тогда и не знала, что чувствую. Прав он или нет? С одной стороны, да, раз понимает ответственность, что его брат будет опасным, не сдерживающимся, как он. С другой стороны… не помочь родному человеку, который умирает в муках и умоляет о помощи? Я бы не отказала Уёну, если бы он просил о чём-то таком, пусть и глупо бы я поступила… Я словно застыла в двух мирах, терзаемая неопределённостью. Уён снова начал избегать меня, упорно твердя, что оборотень должен оставаться одиночкой. А Юнхо, наоборот, постоянно преследовал меня, желая оказаться наедине. Мне становилось не по себе, когда он просил меня попозировать ему — он много рисовал, любил это дело. Я отказывалась, и он притворно обижался. А однажды случилось то, чего я боялась — он прижал меня к дереву на опушке леса, хватая в какие-то медвежьи объятия. — Я уже не могу это контролировать, как же ты мне нравишься, — горячо зашептал Юнхо мне под ухо. — Всё в тебе идеально. Ты прекрасна, как яркое солнце, недоступное мне. Ты понимаешь меня и слышишь, не бежишь от зверя. Кажется, я пропал сразу, как увидел тебя тогда, поющую в лесу… Моя милая Аврора… — Вы забываетесь, господин, — я в ужасе попыталась его оттолкнуть, но меня лишь сильнее вжали в дерево. — Отпустите меня! — Замри, Аврора, — прошептал он. — Не сопротивляйся моим чувствам. Они искренни. Будь моею… Я знаю, Халазия услышала мои молитвы и подарила мне тебя. Он без спроса впился в мои губы. Я тут же выгнулась, пытаясь вывернуться, но Юнхо было уже всё равно. Он целовал страстно, грубо, яростно, под давкой его тела я не могла двинуться так, чтобы вырваться на самом деле, но и сдаваться явно не собиралась — вцепилась ему в плечи ногтями — и изо всех сил укусила его за губу, а потом боднула головой. Юнхо отпрянул и тут же получил две звонкие пощёчины следом. — Как вы смеете! — воскликнула я в негодовании. — Я вам не девка для утех, не злоупотребляйте своей властью! Вы!.. — я оттолкнула его, хотела убежать, но он схватил меня за руку. — Прости, Аврора, прости, — взмолился он, и я увидела испуг в его глазах. — Не смог удержаться от соблазна. Но я тебя не обижу, обещаю. Не смей говорить о себе так. Ты мне дорога. — Тогда отпустите меня и не смейте прикасаться! Я вырвалась и убежала. И с этих пор стала его побаиваться, понимая, что в нём проснулось то самое опасное желание. Я перестала ходить в лес, выслеживая Уёна. Я старалась избегать Юнхо в деревне, а он как одержимый стал преследовать меня, вечно пытаясь поговорить. Иногда мне казалось, что в окне своего дома ночами я вижу следящую тень, и это нервировало меня, я зашторила все окна и заколотила их, создавая беспробудную тень. Юнхо всё же заловил меня как-то одну и чуть ли не насильно увёл в начало леса поговорить. Он признался мне в любви и попросил моей руки. Я была в полном шоке. И в ужасе. Я не любила его. И побаивалась. Но смело ответила отказом, сказала, что не люблю его и не смогу полюбить. Моё сердце отдано другому. Взгляд Юнхо помрачнел, и тогда я впервые испугалась его сущности, увидев злого и рассвирепевшего зверя, мелькнувшего на дне его глаз. — Кто он? Этот вопрос испугал меня ещё больше, ведь испугалась я именно за Уёна. Ему же могли навредить… А если ещё узнают о его тайне оборотня… У меня была только одна карта в рукаве — я могла, если что, угрожать Юнхо его тайной, если он узнает тайну моего любимого. Барон Кромер ушёл от меня в плохо скрываемой ярости, но со временем остыл в злости и продолжил попытки ухаживать за мной как ни в чём не бывало. Я стала как сумасшедшая избегать его ещё больше. Вдобавок, моё сердце разрывалось от тоски к Уёну, который глупо избегал меня в ответ, как в карме. Однажды я не выдержала и пришла к нему в дом, усадила за стол и стала говорить. Уён слушал меня с открытым ртом. О том, что меня тяготит внимание барона Юнхо, что я начинаю его бояться, что его одержимость может превратиться в насильственный акт, а пока он просил моей руки… Я видела, как тяжёлая тоска и печаль тут же отразилась во взгляде Уёна после моего рассказа. — Я никогда не дам тебя в обиду, — твёрдо сказал он. — Я перегрызу глотку барону, если он тронет тебя хоть пальцем против воли. Я не побоюсь ничего и никого. И ни того, что может последовать за этим. Но всё же у меня есть вопрос, — он вздохнул, отводя взгляд. — Почему ты не хочешь за него замуж? Он богат, знатен, красив! Любая девушка мечтала бы о таком! И он выбрал тебя. Если он действительно влюблён, он может создать для тебя не жизнь, а сказку. Почему ты не хочешь этого? — Потому что я не люблю его! — изумлённо воскликнула я. — Мне нравишься только ты! Я тебя люблю! Почему ты не хочешь взять меня замуж, тем самым уберечь от приставаний другого перед всей деревней? Почему ты до сих пор отвергаешь меня, любимый? Глаза Уёна распахнулись, а губы дрожащее приоткрылись, он невольно беззвучно повторил вслед за мной: «Любимый?..» Но тут же сглотнул, зажмурился и потряс головой, словно прогоняя наваждение. — Не говори так, — взмолился он, отводя взгляд. Его глаза нервно забегали. — Кто я такой, чтобы ломать собой твою жизнь? Я жалкий оборотень, как ты не понимаешь?! А тебе выпадает такой шанс! Ты сможешь подняться по этой лестнице, твои дети станут знатью, ни в чём не буду нуждаться! Как я могу желать тебе худшей жизни, лишений со мной? С тварью?! Мне хотелось тогда крикнуть, что ты разрешаешь мне быть с другой тварью, но я не посмела раскрыть чужой секрет, который мне доверили. Возможно, это и было моей самой большой ошибкой. Узнал бы Уён сразу, что толкает меня к вампиру, а не к прекрасному богачу, всё было бы по-иному. — Я не люблю его, — в слезах сказала я. — Мне мил только ты, как ты не понимаешь?! А тебе легко вот так говорить, предлагая мне быть с другим? Я тебе совсем безразлична? Сможешь смотреть, как я буду с другим, его женой? Обрадуешься, что избавился от моего назойливого внимания? — Прекрати! — воскликнул Уён. Его зубы ужасающе скрипнули, желваки заходили на лице. — Конечно, нет! Я не знаю, как это переживу! Я пытаюсь доказывать себе, что нужно делать всё, что будет для твоего блага! Чтобы ты была счастлива и не влекла жалкое существование со мной! Но это не значит, что мне не больно! Мне чертовски больно! Ужасающе тошно только от одной мысли, что кто-то может прикасаться к тебе, целовать… Кто-то, а не я! Я не знаю, как это переживу! Но моя любовь к тебе сильнее эгоизма! Твоё будущее важнее моей страсти, как ты не понимаешь! Любовь — это стараться для блага другого, а не потакать своим низменным желаниям! Он не договорил. Весь преисполненный чувствами, он сорвался и убежал, клацая челюстью — эта эмоциональная встряска разнервировала его, и он начал обращаться помимо воли, я успела увидеть видоизмененные пальцы. Уён сорвался и удрал куда-то в лес, чтобы не навредить мне. Я осталась одна и поникла. Его терзания изматывали мне душу. А дома отец закатил грандиозный скандал, что про меня и лесоруба Чона уже ходят сомнительные слухи. Мол, спим мы уже вместе, раз я всё время захаживаю к одинокому молодцу на отшибе деревни. Срам-то какой! Отец требовал прекратить видеться с Уёном, раз он не спешит делать мне предложение руки и сердца. Вдобавок, к отцу пришло приглашение — завтра был Хэллоуин, Канун Дня Всех Святых. И бароны, братья Кромеры, пригласили всех девушек и детей к ним в замок на праздник. Будет также день рождения старшего господина Сонхва. Поговаривают, что он хочет присмотреть себе невесту. Поэтому отец настаивал, чтобы я пошла, ведь слыву первой красавицей в деревне. А ещё многие ему донесли, что барон Юнхо всячески оказывает мне внимание, такого шанса нельзя опустить, поэтому я точно пойду завтра в этот чёртов замок! Я восприняла это в штыки, но отец в кои-то веки учинил мне скандал, гневаясь на слухи обо мне. Он не хотел, чтобы меня считали испорченной девкой, поэтому впервые приказал подчиниться его воли, пойти завтра на это проклятое празднование, и это не обсуждалось! Мне стало ещё более тошно, но тогда я вдруг решила: раз обо мне ходят такие слухи, то почему не сделать их не напрасными, правдивыми? Может, стоит действовать решительнее и вынудить Уёна не сопротивляться мне? Я ведь не слепая была, видела, как он тоскует по нашему общению, как смотрит на меня влюблённым и одновременно жадным взглядом, как едва сдерживается, чтобы не стиснуть в объятиях… И тогда ночью я сбежала из дома через окно и тайком пришла в его домик на отшибе деревни, втихую забралась к нему в комнату. Я долго прислушивалась возле печи, прежде чем не то со вздохом, не то со стоном пройти вглубь. В темноте горницы я едва видела Уёна, тревожно спящего на кровати на мехе. Он был не укрыт, обнажён по пояс, лишь в одних укороченных штанах. Его грудь нервно вздымалась во сне, ему что-то снилось, одна рука подрагивала на красивом подтянутом животе. Я подошла ближе и залюбовалась им — и его худым, но поджарым телом, и практически невинным лицом в бессознательном состоянии. — Аврора… — простонал он во сне. — Милая… Любимая… Останься… Я боялась дышать, услышав эти слова. И так знала, что он просто сдерживает себя, но услышав своими ушами, даже сказанное во сне, я вздохнула от радости, понимая, что всё-таки дорога ему. Я сняла с себя рубаху и юбки, а затем нагая нырнула в мужскую постель, как в омут. Пусть сразу видит, как я серьёзна… Какое-то время лихорадочно горя страхом и неожиданным возбуждением, я прислушивалась к тому, как бьётся сердце Уёна, наблюдала, как двигается во сне его грудь, как подрагивают пальцы, касаясь моей кожи… Мои руки оказались на нём, начиная оглаживать его плечи, живот, бока… Уён сладко застонал во сне. Как вдруг резко распахнул глаза и в полном ужасе уставился на меня. — Ты что здесь делаешь? — прохрипел он ещё осипшим голосом спросонья, а затем его глаза раскрылись ещё шире, когда он увидел, что я прижимаюсь к нему полностью обнажённой. — Ты что делаешь?! — То, что давно пора, и что мы давно хотели, — я не стала церемониться и нагло прильнула к его губам с поцелуем. Он сопротивлялся жалко. Прижимаясь к нему, я чувствовала, как его сердце колотится, как у загнанного зайца — утихнувшее было возбуждение ото сна перетекло в волнение совсем иного рода. А потом Уён вдруг сгрёб меня всю и подмял под себя. Ни грубо, ни ласково… Жадно и требовательно. Переступив за грань на эмоциях, он больше не сдерживал себя — смял мой тонкий стан в руках, яростно целуя в ответ, пальцы зарылись в мои волосы. Эти безумные ласки не были долгими, я успела лишь охнуть и вцепиться в его плечи дрожащими пальцами, когда Уён толкнулся в меня, едва приспустив штаны и разрывая преграду… Слишком много было, слишком внезапно… Он будто сковал мои руки и ноги. Он двигался во мне, вжимаясь всем телом, подчиняя под себя и не давая освободиться. Шумно дыша, Уён уткнулся острым подбородком мне в плечо и погружался раз за разом всё глубже и глубже. И там, в глубине, я неожиданно почувствовала какую-то необъяснимую лёгкость и сладость, которая с каждым мощным толчком поднималась всё ближе и ближе, пока не пробралась под кожу, разливаясь жаркой истомой, усмиряя боль и против разума заставляя тело раскрываться навстречу напору… Я не замечала, что Уён перестал наваливаться, что поцелуями осыпал мне лицо, лаская мозолистыми ладонями моё тело, и двигался в том дарящем мне наслаждение ритме. Он заглушал мои рвущиеся стоны и охи поцелуями, и тут же сам мучительно мычал мне в губы, и содрогался всем телом. — Ну зачем так-то? — зашептал он мне вдруг. — Глупая… Ты зачем соблазнила? Это же слаще мёда… Ох, Аврора… — Уён… Ты… т-ты… — я изнеможенно стонала. Пульсирующее чувство внизу живота вот-вот норовило затопить накрывающей с головой волной, но в последний момент предательски отступало. Поцелуи и прикосновения жадного рта на мне сменились короткими прикусами, щипками на бедрах, неизменно повторяя пытку по кругу — невыносимо, невыносимо настолько, что хотелось из кожи выпрыгнуть…

***

Открыв глаза с первыми лучами солнца, я хмуро уставилась в потолок, раскинув руки во все стороны. Внезапно, окончательно выйдя из сонного состояния, я вдруг вспомнила, где нахожусь. Я резко приподнялась на локтях, в упор смотря на смятую простынь возле себя. Уёна возле меня не было. Зато рядом со мной лежала записка. Я взяла её и всмотрелась. Меня всегда умиляло, что у Уёна был такой красивый почерк, это никак не вязалось с его работой лесоруба. Мне предвзято казалось, что у такого угрюмого и ворчливого человека, как он, буквы должны были скакать в разные стороны и с трудом читаться. «Мне нужно было отойти срочно по делам, пришли гости с утра. Но, Аврора… Это всё было неправильно. Я причинил тебе вред, я проснулся и пришёл в ужас от увиденного, все эти синяки… Я был прав, я зверь, моему контролю ещё расти и расти. Прости. Поговорим потом. А сейчас — не ищи меня, я не вернусь ближайшую пару дней в деревню. Я пережду вспышку агрессии оборотня в очень далёком месте. Прошу, не ищи меня пока» Очередные трусливые отговорки. Я бездумно повертела записку, а затем рухнула обратно на подушки. Мне так хотелось проснуться в первый раз с кем-то в обнимку, а Уён снова дал дёру. И я поняла почему: между ног у меня были синяки, и на руках тоже — последствия его грубоватой любви. Я не чувствовала боли и страха, но поняла сразу, как испугался он. Проснувшись и разглядев на мне следы своей неумелой любви, он пришёл в ужас. Сила оборотня проявлялась и в человеческом обличье, и я поняла сразу, что он снова впал в тяжкие думы, проклиная свою сущность за то, что навредил мне. Я сама толком не понимала, как это все так произошло и как вести себя дальше, но уже была уверена, что он от меня не отделается. Я заставлю его преодолеть этот страх. Однако дома меня ждали неприятности. Я влезла обратно через окно, но столкнулась с отцом, который таки заметил моё отсутствие. По следам на моей шее и искусанным губам он сразу всё понял. И впервые в жизни отец меня ударил. Мгновенная пощёчина заставила меня схватиться за щеку и удивлённо уставиться на него. — Что ты творишь?! — он кричал на меня, его лицо было перекошено от гнева, чёрные глаза, казалось, стали темнее самой ночи от ярости. — Что ты творишь?! Как ты могла быть такой беспечной?! Подобно глупым дешёвым девкам отдалась? Ещё кому! Совсем рехнулась?! Утро было тяжёлым, было сказано много обидных слов, наобещано много сомнительного. К обеду отец чуть успокоился и напустил на себя властный настрой. Он приказал мне собираться на праздник к вечеру. Я отказалась, тогда он пообещал за волосы меня потащить туда. Наговорил снова гадостей, что я опозорила его и не смею это делать снова. Оказалось, что Юнхо тайком с ним встречался и спрашивал про меня. Отец был не в себе от радости, что барон может взять меня в жёны, а тут я стала порченым товаром по его словам… Гадко, как же было гадко. Однако я была рада, надеясь, что от меня отстанут. Но не тут-то было — отец заявил, что я всё равно пойду на праздник, и повезёт, что Юнхо так влюблён, что не обратит внимания на мою уже нечистоту. Я одевалась на этот проклятый праздник назло уродливо. Нацепила костюм какого-то призрака, не расчесалась, измазала лицо и всем видом источала недовольство. В замке все девушки старались привлечь внимание баронов — красивые, наряженные, кто-то даже чересчур перестарался, переходя границу уместности и вульгарности. Мне же кусок в горло не лез за столом, я мечтала убежать с того места поскорее. То и дело я ловила на себе взгляд Юнхо, и это начинало раздражать. Уйти в туалет было большой ошибкой. Когда я возвращалась обратно в зал, твёрдая рука вдруг схватила меня за локоть и с силой утащила в тесную каморку, вход в которую оказался припрятан за толстой занавеской в пол. Я оказалась прижатой к стене, и лицо Юнхо склонилось надо мной с довольной улыбкой. — Как забавны твои попытки произвести плохое впечатление, — он улыбнулся сильнее, сдавливая меня в своих объятиях. — Неужели ты думала, что если измажешься так, то я перестану на тебя смотреть? — его большой палец прошёлся по моей щеке, вытирая сажу. — Отпустите меня немедленно! — зашипела я. — Что вы себя позволяете?! Это неприлично! Он не слушал меня, бесцеремонно запуская нос к моей шее и показательно вдыхая. Я вцепилась ему в руки и глухо завозмущалась: — Пустите! Немедленно! Пустите! Но Юнхо держал крепко и дышал с наслаждением, его губы неприлично скользили по моему дрожащему горлу. — Чш-ш, не рвись, всё равно не отпущу, — протянул он, продолжая скользить носом по шее и с наслаждением ощущая, как покрываются мурашками мои плечи, как на затылке дыбом встают волоски от этой непристойной ласки. — Я не могу тебе больше сопротивляться, Аврора. Мы созданы друг для друга. Не сопротивляйся моей любви. Мы поженимся, и я сделаю тебя самой счастливой. Моя сущность не навредит тебе. Только его ставшие красным глаза говорили об обратном. Он поцеловал меня — напористо, без спросу, практически удерживая силой. Я забилась в его тисках, как птичка в силках. Моё сопротивление лишь усилило его жажду и желание — я чувствовала, как внизу в меня стало упираться его возбуждение, и пришла в ещё больший ужас. Я едва смогла оттолкнуть его и нанесла звонкую пощёчину, но мой удар ему был, как жалкое дуновение ветерка. Он лишь улыбнулся и снова потянулся ко мне. Тогда на эмоциях и в страхе я выпалила это, желая отвратить его от себя: — Я больше не невинна, я разделила ложе с другим. Я не достойна вас. Особенно, как жена. Тень ярости и злобы мелькнула на его красивом лице, на миг превращая милого улыбчивого Юнхо в сумасшедшего с безумным взглядом. Но он быстро справился с эмоциями, вновь водрузив на себя эту обманчиво-милую улыбку. — Ничего, — последовал быстрый вздох. — Ничего страшного, меня это не волнует, это предрассудки. Я тоже не чист телом, отдавал себя другим женщинам, утолял зов плоти, так что не смею винить тебя. Это не страшно. Когда мы будем вместе, никто другой нам больше не будет нужен, поверь. — Отпустите меня! Не смейте, не смейте, я сказала! — воскликнула я, отпихивая его от себя. — Я не хочу этого и не могу, не полюблю, оставьте меня в покое, если действительно хорошо ко мне относитесь, как говорите! Юнхо отшатнулся, в его покрасневших глазах горели обида и разочарование. Я же увидела чуть удлинившиеся клыки и поспешила удрать из каморки. К счастью, он не последовал за мной. Этот проклятый вечер продолжался. Я сидела поодаль ото всех, с поникшим настроением смотря на горящий огонь в камине. Юнхо в кресле читал какую-то книгу детям, собравшимся возле него. Я не слушала его, старалась даже не смотреть в его сторону. Зато все остальные девушки изображали заинтересованный вид, вздыхая от его чтения и хлопая глазами. Я лишь хотела, чтобы этот званый вечер поскорее закончился, поэтому сидела с отстранённым видом и таращилась на статуэтки богини Халазии на камине. Их было несколько, и одна особенно большая, изображающая её в золотых одеяниях. В зал вошёл человек из охраны, что-то прошептал Юнхо на ухо, склонившись над креслом. Тот закатил глаза, а затем вежливо попросил прощения, с улыбкой сказал, что ему надо отойти на пару минут, и он скоро вернётся. Мы остались сами, не считая двух других стражников. Девушки их не стеснялись, начиная наперебой обсуждать молодых баронов, выяснять, кто был симпатичнее и интереснее. Удивительно, но мнения разделились. Дети же расшумелись, бегая по залу и хватая украшения, особенно им нравилось баловаться с огромными тыквами с вырезанными лицами. Я засмотрелась на одну девчушку, вяжущую бантики искусственной летучей мыши, и невольно заулыбалась. Но тут на моих руках волоски встали дыбом. Холодок прошёлся по всему позвоночнику… Иногда мне казалось, что во мне скрыт некий дар, некая сила, что дремлет, но я боялась в этом кому-то признаться. И сейчас мне почудилось, что я ощутила нечто тёмное и ужасающее. Я вздрогнула, увидев краем глаза сбоку от меня двинувшуюся фигуру. Повернув голову, я увидела замершего в тени гобеленов старшего Кромера — господина Сонхва. Его лицо казалось таким бледным, нездоровым, осунувшимся. Удивительно, ведь ещё час назад в обеденном зале он выглядел вполне обычно, не считая скучающе-раздражённого настроения. Но сейчас его взгляд бегал, смотря в пол. Он вздохнул глубоко всей грудью и сильно зажмурил глаза. Сжал кулак, и в его руке что-то треснуло, прежде чем в ней появилось нечто новое, длинное, красное, вырастающее змеёй в ладони. Очередной замогильный холод прошёлся по моей коже, и тут я резко вскинула голову вверх, ощущая что-то странное. Потолок разошёлся чёрной дырой во все стороны и вмиг растянулся на нечто, похожее на портал в Преисподнюю над всеми нами. Я успела увидеть только густую вязкую тьму с бушующим туманом и кучей переплетающихся рук. А потом столп из огненных копий обрушился на нас вниз. Дальше я помню всё смутно. Жуткая боль пронзила всё тело, десятки криков девушек и детей смешались в моём сознании, только от их леденящего душу ора хотелось умереть тот час же. В глазах всё стало красным от разлетающейся крови, когда словно сотни созданий тьмы с потолка разрывали змеями всех присутствующих, а ползущая тьма проникала под кожу и разъедала её, заставляя лопаться лёгким. Кровь… Кровь была повсюду… Я вдруг частично пришла в себя, перевернулась на полу. Всё, что смогло разобрать моё сознание, это стоящего на коленях барона Сонхва посреди зала в окружении горы трупов, растерзанных тьмой тел. Он сжимал в одной руке какой-то красный сосуд и блевал с истеричным рыданием. Он едва приподнял голову, и сквозь свисающие патлы волос я увидела, как он нечаянно встретился со мной взглядом. В его глазах отображались ужас и стыд. — Прости… — прошептал он одними губами. — Прости… А затем его снова стошнило. Неизвестная вещь в его руке стала светиться отчётливее. Я захрипела и развернулась с бока на живот. Встать не получалось, ноги будто стали неживыми. Всё моё тело напоминало одну сплошную боль и рану, но я всё же отчаянно поползла. Поползла куда-то вперёд бездумно, лишь бы прочь от сюда. Лишь бы не видеть этот ужас… В зал ворвался Юнхо, его глаза расширились от ужаса. Он не сразу заметил меня среди груды тел, кидаясь к брату. Я не останавливалась, я как жалкий червяк ползла отсюда прочь, едва различая голоса за собой: — Ты что натворил?! Сонхва, ты?.. Ради чего?! За что?! Ты… Ох!.. Почему?! — Так было нужно, брат… Я умираю, но должен жить. Я должен завершить свою работу. Я принесу миру столько всего хорошего, избавлю от Мора, но для этого мне нужны ещё года. — Ты убил… убил их всех! — Деревенских? Что они принесут миру? Глупые необразованные создания, их цель лишь есть, гулять и дальше плодиться. Таких миллионы — пару десятков минус и ничего не поменяется для мира. А мир должен меняться! Он должен становиться лучше! Увы, цена иногда ужасна, но цель оправдывает средства. — Ты себя слышишь?! Ты убил их всех!!! Тут и дети… боги, тут и дети… — Юнхо истошно стонал. — Ты что натворил… Тебе не тошно?.. — Тошно… Мне очень тошно… Но я готов отдать свою совесть за жизни сотни других… Если бы ты помог мне раньше, если бы ты помог… Я не помню ничего дальше… Я всё ползла, всё ползла… И смотрела только вперёд, почему-то на статую богини Халазии в коридоре на постаменте. Я смотрела на неё, потому что мне было так страшно смотреть по сторонам. Потому что я ползла через груду тел — девушек, детей… изуродованных, вывернутых в неестественных позах и со страшными ранами, вскрытыми грудинами… Я не могла на это смотреть, поэтому смотрела на статую Халазии, лишь бы не сдаться разумом… Тело немело, я даже не понимала, сколько на мне ран, сколько крови я оставляю за собой… Позади что-то громыхнуло, и послышался вопль боли. Кажется, кричал Сонхва. Жар обдал моё тело сверху, и я тоже закричала. Но не от боли, которая была и была страшная, а от отчаяния и безысходности. Я смотрела на забрызганную кровью невинных статую Халазии и взывала к ней, требуя справедливости. Всё здесь — это кощунство и настоящий ужас, такого не должно было происходить!.. Я всё кричала и взывала к ней, и остатки моего спрятанного в крови дара всё пытались пробудиться, но жизнь оставляла меня, и я слабела. Я умирала на полу в луже собственной крови… — Аврора!!! Я даже и не поняла, как меня перевернули. Я едва различала склонившееся надо мной лицо Юнхо. Он был в полном ужасе. — Не теряй сознания, прошу! Держись! Я сейчас, я сейчас! — он что-то бессвязно нёс надо мной. Кажется, он бежал со мной на руках по коридорам. Меня трясло, я уже не соображала толком. Даже когда меня уложили на кровать и пытались зажимать мои раны тряпками, это уже было бесполезно. Жизнь медленно покидала моё тело. Я смотрела во вращающийся потолок над собой и думала, что так и не успела попрощаться с Уёном. Он ушёл куда-то в леса и даже не догадывался, что тут произошло. Мы так и не поговорили о нас… — Пожалуйста, держись, сражайся! — всхлипы Юнхо звучали надо мной как из-за глухой стены. Его дрожащее лицо с раскрасневшимися от слёз глазами оказалось надо мной, он обхватил мои щёки ладонями и смотрел на меня испуганным зверьком. Мой взгляд становился стеклянным, я глядела на него и сквозь него одновременно. Это напугало его ещё больше. Страх и истерика с большей силой всколыхнулись в нём. — Я не дам тебе умереть, любимая! — горячо зашептал Юнхо. — Не дам, слышишь! Последнее, что я помню, как покраснели уже не белки, а его радужки, как вытянулась клыкастая челюсть. Мои губы едва раскрылись, но стона уже не последовало, когда он вцепился укусом в мою шею. Но это всё было тщетно. Боль притуплялась, я не понимала, что происходит. Моё тело пыталось отгородиться от всего, и меня снова и снова засасывало во тьму, которая на секунды или даже на целые минуты отрезала меня от страданий, зато не давала воспринимать реальность. Я вращала глазами, пытаясь увидеть что-то, но всё это не имело уже значения. Я обмякала и сдавалась бессилию, не обращая внимания, как Юнхо кусал меня уже везде в панике — на горле со всех сторон, на запястьях, на груди, где сердце, по сгибам локтей. Кажется, моя кожа снова и снова рвалась под его клыками, — Юнхо не останавливался, пытаясь вспрыснуть в меня свой яд. Чтобы обратить, чтобы спасти, как он наивно думал. Кажется, именно это он шептал мне между укусами. Но это было бесполезно… Дремлющая во мне сила не дала распространиться яду, отвергала его, и вместе с тем лишила последней попытки на жалкое выживание, став проклятой тварью. Юнхо всё старался, но в груди у меня что-то глухо булькнуло, сердце трепыхнулось и замолчало. Тогда я уже ничего не помнила, потому что умерла окончательно. Кажется, в последние секунды жизни я галлюцинировала, потому что мне казалось, что в покои ворвался окровавленный Сонхва с криками, где его филактерия. Но он тут же упал на пол от яркого света, когда с потолка на нас обрушился яркими столпами божественный свет, и фигура девы с разлетающимися волосами медленно стала опускаться на нас, озаряя всех свой силой. Я ничего не помню дальше, потому что закрыла глаза навсегда.

***

Чернота была со мной недолго. Я надеялась увидеть какие-то прекрасные берега, уйти на иную сторону… Но реальность оказалась очень жестокой. Меня разрывало, ломало, кромсало изнутри… Боль пришла снова, но она была абсолютно другого рода. Я очнулась и не понимала, что происходит — почему мне так плохо, почему меня будто разрывает на части, а под ногтями сотни иголок. Мне понадобилось время, чтобы осознать ужасающую истину — я умерла, но не смогла уйти, не смогла оставить мир живых. Я развернулась, услышав ужасающие звуки горького плача. И увидела жуткую картину. Я увидела себя. Мёртвую. Я лежала вся в крови, как разорванная невеста в перепачканном белом платье — кошмарное зрелище. А рядом со мной на кровати лежал Юнхо и просто плакал, держа мой труп за руку. Моё тело лежало на спине, а он — на боку, упираясь лбом в моё плечо. — Почему ты оставила меня, Аврора? Почему?.. — стонал он с обречённым лицом. Я стояла над ним и над своим телом у кровати, поражённая и будто лишившаяся дара речи. Однако, голоса у меня действительно не было. Голоса для других. Юнхо не слышал меня, не видел. Я кричала, я взывала к нему, умоляла, но всё было без толку. Он не видел плачущую душу над собой, что не могла упокоиться и уйти из-за проклятия этого места. Агония разрывала меня, я хрипела и упрашивала его, но безрезультатно… Я не могла покинуть эти покои, уйти далеко от своего тела — это была ловушка, в которую я попала, и из-за которой мне самой было не выбраться… Я стала душой, привязанной проклятием к своему телу, я застряла в одном месте наравне с полуживыми. И всё что я могла делать — это страдать от боли и тоски, глядя изо дня в день на своё мёртвое тело и поникшего Юнхо. Он вначале сам был похож на безликий призрак — ничего не делал, лежал с моим телом, часами смотря на него стеклянным взглядом. Его глаза опухли от слёз, страшно покраснели. Потом он наконец-то встал, но его душевное состояние оставляло желать лучшего. Юнхо омыл моё тело, переодел в чистое платье, убрал кровавые простыни, расчесал волосы. И мог долгими часами бездумно перебирать мои локоны пальцами, сидя рядом на подушках. — Пожалуйста, отпусти меня, это лишь мёртвая плоть, похорони меня! — я умоляла его день за днём, но он не слышал меня. Я просила, стонала, кричала и визжала — всё было без толку. Он не видел и не слышал мою душу, продолжая обречённо сидеть с моим телом, лежать с ним в обнимку и смотреть в никуда. Проклятье этого места не давало ему умереть. Юнхо перерезал себе вены в первый раз и лёг с моим телом, сплетая пальцы, но потом очнулся вновь. Он выбросился из окна, но вернулся. Всадил в себя нож, но очнулся на полу. Даже повесился у кровати, но переродился на ней вновь. Вечность здесь была его наказанием. Я лишь в ужасе каждый раз глядела на его мёртвое тело на пару секунд, а потом слушала его вопли, когда он перерождался. Апатия вначале сменилась яростью — он крушил всё подряд и верещал от злости, что не может наложить на себя руки. Ещё через время он смирился и снова стал нездорово проводить время с моим телом, которое уже разлагалось на простынях, но Юнхо это будто не смущало. Он улыбался, пока гладил мои гниющие щёки, он словно не замечал этого. Он то улыбался моим останкам, то плакал, прося прощения за мою смерть и остальных жителей, и за то, что наивно привёл всех замок, уговорив родителей отпустить своих юных и взрослых детей. Это было ужасно. Я не чувствовала вони, но видела эту жуть глазами. Юнхо явно был не в себе, продолжая хранить уже опасный разлагающийся труп и начинал кашлять от распространяющегося яда. Но смерть ему была неведома. А через очень большое количество времени случилось нечто иное. Из шкафа вылезла другая душа. Очень тёмная, очень злая и невероятно мощная. Я в ужасе узнала её — Габриэла. Девушка из деревни. Я даже подозревала, что с ней что-то не так — её интерес к Юнхо был слишком очевидным. Им интересовались девушки в селении, но любовь Габриэлы походила на нечто нездоровое и слишком вульгарное. И она превратилась в что-то очень страшное. И самое необычное — её-то Юнхо увидел, в ужасе смотря на огромные когти, выжженное сердце и разодранное лоно. Габриэла стала чем-то настолько могущественным, что могла быть видимой для чужих глаз. Её разрывало от двух состояний — радости при виде Юнхо и ярости при виде меня. Мою душу и тело она видела, приходя в неистовство. Она даже чуть не убила меня, едва не поглотив, но спасло меня какое-то чудо. Пока она кричала, Юнхо кажется понял, что она нечто видит. Возможно, он не понял, что она видит меня как душу, но осознал, что она попыталась уничтожить моё тело. Это он воспринял в штыки, но совладать с настолько тёмной душой не смог. Он бросился на защиту моего тела, хотя нечаянно спас мою душу, которую не видел. И также нечаянно Габриэла убила его, а потом в истерике взывала от ужаса, кидаясь к его телу. Когда он ожил через пару минут, она разрыдалась как дитя, прося у него прощения. Юнхо оказался хитрее, сразу поменял тактику, осознавая, насколько она помешана на нём. Он заговорил её сладкими речами, чтобы увести из своих покоев, подальше от меня. Ему даже пришлось позволить тёмной душе трогать себя, непристойно ласкать, хотя это было похоже на акт извращения, а не любви. Я видела, как Юнхо тошнило, но он позволял Габриэле трогать себя, усыпляя её бдительность, чтобы потом увести прочь из комнаты. А позже он вернулся без неё, но с каким-то мужчиной. Я спряталась за кроватью, испуганная и подавленная. Юнхо же сгрёб моё страшное тело, поднял его с кровати, накрывая простынями, и пошёл с ним к шкафу. Я видела тень ужаса на лице незнакомого мужчины, но он молча пошёл за бароном. В шкафу оказалась потайная дверка, которая открыла спуск в подземелье. Я могла последовать за ними, ведь Юнхо двигался с моим телом на руках. Но то, что я там увидела, меня ужаснуло. Внизу, в некой темнице-склепе были мёртвые пленницы, висящие прикованными к стене. Наверное, голые, но они уже превратились в практически разложившееся нечто в оковах, а над их головами на стенах запеклись символы из крови. Это выглядело жутко. Особенно то, что рядом стояли их души. Но не такие, как я — они были злые, тёмные, верещащие. Неизвестный мужчина вдруг выхватил клинок с поразительным синим камнем и стал нападать на эти души, он проткнул их своим оружием, и камень буквально засосал их в себя. — Что ты сделал? — Юнхо явно не видел этих душ, укладывая моё тело на постамент. — Они умерли страшной мучительной смертью, — последовал быстрый ответ. — И превратились в тёмные души, я поглотил их, как требует мой долг. Я Охотник Хала, я умею подобное. Но тела надо сжечь, точнее, эти останки. Этот Охотник Хала взял факел и принялся сжигать тела-полускелеты, перед этим формируя рукой какие-то магические знаки. Юнхо скрутился у алтаря и не смотрел на то, что делает Охотник. Он вдруг стал похож на безумца — раскачивался на корточках, закрыв руками голову. — Это не я, — шептал Юнхо себе под нос. — Нет, это не я… Я не мог такого сделать с ними, нет, нет… Я не такой… Это не я… — Выходи, не бойся, — вдруг сказал Охотник Хала, останавливаясь у лестницы, где я пряталась в тени. Он посмотрел прямо на меня. — Вы меня видите? — выдохнула я. — Конечно, — он кивнул. — Мой Дар Охотника позволяет видеть души, которые не видят другие люди. Я могу упокаивать души, как тёмные, так и светлые. Особенно тёмные, умершие ужасной смертью. — Я тоже тёмная душа? Вон моё тело, у которого сидит Юнхо. — Нет, ты не тёмная, — Охотник нахмурился, посмотрев на барона Кромера через плечо, тот всё тихо выл, раскачиваясь и рвя на себе волосы. Мужчина посмотрел обратно на меня. — Твоя смерть явно была страшной, но ты не стала тёмной душой. — Почему? — Я чувствую в тебе дар, который ты, увы, не развила в себе и похоронила. Ты могла быть как я, Охотницей Хала. Мы не становимся тёмными душами после смерти, и ты не стала. А вот внизу я изрядно попотел, заперев в темнице кучей оберегов и магическими знаками поистине страшную душу, Вугаро. Я смог ограничить её передвижение, как просил господин Юнхо, но один я не убью её, вряд ли смогу. Но я могу помочь тебе, несчастное дитя. Для этого нужно сжечь твои останки. — Так сделайте это, прошу вас! Но у него не вышло. Только он двинулся с факелом к моему телу, как Юнхо подскочил и зашипел от ярости: — Что ты делаешь?! Нет! — Её тоже надо упокоить, уничтожить тело этой бедняжки, этой мой долг, иначе… Он не договорил, потому что Юнхо вгрызся ему в горло удлинившимися клыками и вырвал трахею. Я закричала в ужасе, но мой крик снова никто не услышал. Я забилась в углу, зажимая призрачными руками рот, глядя, как вампир потрошит уже мёртвое тело невинного Охотника. А после случившегося тварь внутри Юнхо будто уснула после утоления кровожадности, и он снова разрыдался, проклиная свою сущность, и прося прощения у моего мёртвого тела, что я всё это видела, но он не мог позволить чужеземцу разлучить «нас». Психика Юнхо заметно пошатнулась. А моя будто смирилась с постоянной агонией, скорбью и влечением унылого существования в своей тюрьме. Я безразлично смотрела изо дня в день, как Юнхо часами сидит у моего тела в этой темнице, которую он переделал под устрашающе-красивый склеп для меня. О да… Он убрал чужие останки, точнее пыль после сожжения, вытер начисто здесь всё, ползая на четвереньках с тряпкой, как простой слуга. Вычистил каждый сантиметр, каждый угол от кровавых надписей на стенах, даже покрасил их и снял все оковы. Он разрисовал эти стены картинами, превращая в подобие причудливых фресок. Юнхо соорудил постамент, куда стащил свой собственный гроб, в котором любил спать, застелил его шёлковыми простынями сверху мягких одеял и уложил уже мой вычищенный скелет, переодетый в красивое платье. Ужас ещё долго сковывал меня, глядя каждую ночь, как он спит с моим скелетом в раскрытом гробу, сжимая в своей ладони мою костяную руку. Юнхо смотрел на мой череп с тоской, а меня разрывало от отвращения и душевной боли. Его тоже, но эта маниакальная любовь походила на одержимость. А однажды случилось совсем страшное. Кажется, прошло даже года два. Может больше, может меньше, не важно, я не помню… Но на очередной Хэллоуин, когда смогли пробираться в это место другие, то смог вернуться в запертую во времени деревню и Уён. Он искал вход всё это время, не понимая, куда всё исчезло, и лишь на Хэллоуин пробрался обратно. Он ворвался в покои Юнхо, крича и требуя ответов, где я, что со мной стало. Его нюх оборотня не подвёл его — он узрел мой скелет в темнице, спрятанной за шкафом. И тогда я впервые увидела столько ужаса в глазах Уёна. Он обратился мгновенно, проигрывая своей ярости. Он хотел убивать и кромсать. Это он и сделал, кидаясь на Юнхо. Тогда я смотрела в отчаянии на кошмарнейшую схватку — обращённого оборотня и обращённого вампира. Две жуткие твари, настоящие монстры в своей злости… Уён убивал Юнхо, но тот быстро возрождался вновь, мчался в темницу и оттаскивал оборотня от моего тела, не давая забрать его и унести. И бой продолжался вновь. Уён не мог победить бессмертного, и в первый раз отступил, истекая кровью, едва живой. Моя душа плакала, как же она плакала… Но мои мольбы к нему были также глухи — мой любимый не слышал меня и не видел, увы. Он едва смог уйти, весь израненный. В замке в тот день оказались ещё забредшие маги и один охотник Хала. Юнхо и с ними что-то сделал — я не знаю что, но больше я их не увидела. Однако Юнхо смог наложить какое-то заклинание против оборотня, и Уён не смог больше физически заходить в замок. Я слышала его страшный вой постоянно. Он выл где-то в окрестностях, выл от бессилия, что не может попасть к Кромерам вновь и попытаться забрать моё тело. Он тоже застрял в этом месте навсегда, застрял сломленным и горюющим созданием… И если я думала, что смотреть со стороны на собственное тело в гробу с полоумным вампиром было страшно, то я ошибалась. Страшнее оказалось смотреть потом в окно невидимой пленницей и видеть самое душераздирающее. Видеть, как в ночи в лесу на голом холме виднеется в тумане очертание огромного оборотня, который тянул к Луне свою вытянутую морду и отчаянно выл. Выл так горько и жалобно, бессильно и тоскливо. И в этом вое было больше боли и ужаса, чем во всех слезах, виденных мною при жизни. Уёну было плохо от бессилия и осознания правды, это разрывало его волчье сердце на части. Этот одинокий болезненный вой был самым страшным, что я слышала в своей жизни. Даже Юнхо затыкал свои уши, раскачивался в ужасе, зажмуривая глаза и силясь не слышать горестные завывания оборотня. — Заткнись, заткнись, заткнись… — шептал он себе, затыкая подушкой уши. А Уён выл неделями, месяцами, и я выла с ним у окна, невидимая и неслышимая. Но даже моего оборотня сломало время, и через пару лет он утих. Мои бесконечные дни заточения превратились в пытку, и, кажется, я даже смирилась, обречённой пустой оболочкой сидя в одном и том же месте век… Однажды, год назад, во мне загорелась слабая надежда, когда в эти покои зашёл новый Охотник Хала и увидел меня. Я успела поведать ему свою историю и просьбу, но он не успел освободить меня — Юнхо ворвался в склеп и взмахом когтей смертельно ранил некого Идена. Он утащил его едва живого прочь, и больше я не видела этого несчастного, снова теряя надежду. Однако сегодня произошло нечто необычное, когда наступил сотый праздник Хэллоуина. Я сидела в склепе у своего тела, когда появился Юнхо, и на его лице расплылась довольная улыбка. Он сел рядом возле гроба и положил ладонь поверх моих костей на груди. — Свершилось, любимая, — довольно произнёс он. — Я верил, что такая светлая душа, как ты, переродится в новом теле! И это случилось! Аврора, я видел тебя новую, обновлённую, вошедшую в Утопию в очередной Хэллоуин! Скоро ты будешь в замке и останешься здесь навсегда! На этот раз я смогу спасти тебя, не дать осквернить тебя тёмной магии! Ты станешь непригодной для тёмных ритуалов! Я слушала его и ничего не понимала, хмурясь и хмурясь. Кто-то вошёл в замок — я едва слышала скрип главных дверей. И довольное лицо Юнхо подсказывало мне, что в этот день случится нечто необычное. И я не ошиблась, когда он принёс тебя на руках, Рокки.