30 лет. Часть 4

      Я монстр.       Без шансов на исправление. Без шанса на владение моей Колибри.       Я. Стал. Монстром.       Чтобы Кэсси жила. Чтобы ненавидела меня.       Она лежала на подобии кровати в доме Майкла Хэнсона. Избитая. Окровавленная. Сломленная. Ее тело стало картой моей ненависти к себе. Она стала оружием в моих руках. Она — нож, которым я протыкал свое сердце снова и снова, пока делал это с самой прекрасной женщиной в мире. Пока я медленно убивал все то светлое, что она чувствовала ко мне.       Я сделал это с ней.       С Кэсси. С моей Колибри. С той самой девочкой, которая дала мне клубнику в больнице. Которая сказала: «Не плачь, Киллиан. У тебя все будет хорошо».       Я смотрю на ее лицо. Оно больше не похоже на лицо. Кровь, грязь, запекшиеся слезы. Я выбил ей пару зубов. Зачем? Зачем я это сделал?       Потому что она должна ненавидеть меня. Должна бояться. Должна бежать так далеко, как только сможет. Потому что если она останется — я убью ее. Не своими руками.       Она не сможет жить рядом с хакером в бегах. Когда-нибудь они найдут ее. И их ничто не остановит.       Лучше пусть ненавидит. Лучше пусть бежит. Лучше пусть живет где-то далеко, где я они не смогут ее достать.       Я ненавижу себя.       За то, что смотрю на нее и все еще хочу. За то, что мой член твердеет, когда я вижу ее обнаженное тело, покрытое моими следами. За то, что мне нравится, как она пахнет — кровью, страхом, моим запахом.       Я чудовище. Я всегда был чудовищем. Но с ней я стал чем-то худшим. Я так боялся потерять ее, что собственными руками чуть не убил ее. И кто знает, что случится в следующий раз?       Она шевелится. Стонет. Пытается открыть глаза. Я смотрю на нее сверху вниз, скрестив руки на груди. Жду.       — Доброе утро, принцесса, — говорю я. Голос ровный, спокойный. Как будто ничего не случилось. Как будто я не провел всю ночь, ломая ее.       — И тебе не сдохнуть, — шепчет она.       Смелая. Даже сейчас. Даже разбитая. Моя смелая девочка.       Я это исправлю.       Я помогаю ей приподняться. Подаю чашку с ее любимым кофе и она пьет так жадно, словно это живительный эликсир. Я смотрю, как двигается ее горло. Как она морщится от боли. Как ее пальцы дрожат. А потом она открывает глаза.       И видит то, что я с ней сделал.       Она понимает.       Я вижу этот момент. Как до нее доходит. Как ужас заливает ее лицо. Как она смотрит на свои бедра, на эти бледно-розовые полоски спермы, которые я специально оставил.       Мне было мерзко насиловать ее, пока она лежала в отключке, но я хотел познать ее тело в последний раз. Хотя бы так. Она никак не реагировала на каждый толчок. Она не реагировала на мои поцелуи и прикосновения. Она не чувствовала ничего.       Но я чувствовал, как медленно умираю.       Я стал монстром.       Я выхожу и закрываю дверь на ключ, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри меня что-то разрывается.       Я ненавижу себя. Так сильно, как не ненавидел никогда. Я хочу вырвать свое сердце, растоптать его, сжечь. Я хочу вернуться туда, к ней, упасть на колени, обнять ее, сказать, что я не хотел. Что я люблю ее. Что я болен. Что ей нужно бежать.       Но я не могу.       Потому что если я это сделаю, то она никогда не уйдет. Она останется. Пожалеет. Простит. А потом они ее поймают и заберут у меня.       Я слышу, как она плачет за дверью. Как бьется о стену. Как зовет на помощь. Я зажимаю уши руками. Не помогает. Ее голос проникает сквозь пальцы. Сквозь кожу. Сквозь кости.       — Прости, Кэсси, — шепчу я, сглатывая слезы. — Прости, что я такой. Прости, что люблю тебя. Прости, что не могу быть с тобой. Прости, что я делал это с тобой. Прости, что не могу рассказать все. Прости, что я никогда не смогу оставить тебя.       Я сползаю по стене на пол. Сажусь. Смотрю на свои руки. На ее кровь под ногтями. На ее имя на пальце.       Кэсси. Ты — ключ. Ко всему. К моей жизни. К моей смерти.       Я закрываю глаза и вижу ее. Маленькую девочку с ледяными глазами. Которая дала мне клубнику. Которая сказала, что все будет хорошо. Я убил ее. Не сегодня. Не вчера. А в тот момент, когда решил, что она будет моей.       — Беги, Кэсси, — бормочу я себе под нос в надежде, что она все таки услышит. — Пожалуйста. Беги. Пока я не вернулся. Пока я не сделал еще что-то. Пока ты еще можешь бежать.       Где-то глубоко, в той части меня, которая еще не сгнила, я надеюсь, что она найдет в себе силы. Что она выживет. Что она будет жить далеко от меня.       Я стою в коридоре и слушаю тишину.       Она не плачет больше. Не кричит. Не зовет. Просто молчит. И эта тишина страшнее любых звуков. Потому что я не знаю, что там, за дверью. Жива ли она еще? Дышит ли?       Я прислоняюсь лбом к стене и закрываю глаза.       Что я наделал?       Я хотел, чтобы она ненавидела меня. Чтобы боялась. Чтобы бежала так далеко, как только сможет. Я хотел разбудить в ней ярость, которая заставит ее сражаться. Выживать. Жить.       — Джейк! — ее крик, наполненный болью, пронзает тишину.       Ключи звенят в руках, пальцы дрожат, не могут попасть в замок. У меня темнеет в глазах. Легкие сжимаются так, что я чувствую, как они прекращаются в камень.       — Что случилось?! — мой голос срывается, когда я распахиваю дверь. Я смотрю на нее сверху вниз. На ее разбитое лицо, на опухшие веки, на кровавые разводы на простынях. Она смотрит на меня. В ее глазах пустота, ярость и боль.       — Соскучилась, — говорит она, безразлично пожимая плечами. — Быстро ты.       — Я был внизу.       Я подхожу к ней. Приседаю на корточки, чтобы видеть ее лицо. Смотрю в ее глаза и вижу там молнии. Не озера. Не лед. Молнии, которые готовы разорвать меня пополам.       — Это за то, что напугала, — говорю я.       Она зажмуривается. Ждет удара.       Я вдыхаю поглубже и закрываю глаза.       Беги от меня.       Она кричит так громко, что у меня заложило уши. Ладони не помогают мне даже приглушить ее крик. Он проникает мне под кожу, застревает в костях, просачивается в мою кровь.       Беги!       Я отбрасываю нож куда-то в сторону и смотрю, как кровь течет по ее руке. Как растекается по полу, создавая причудливые узоры. Как ее глаза закрываются.       — Кэсси, очнись! — я трясу ее за здоровое плечо. Она не реагирует.       Паника накрывает меня с головой. Я срываю с себя футболку, прижимаю к ране. Кровь пропитывает ткань, пальцы становятся липкими, теплыми.       — Пожалуйста, Кэс, — шепчу я. — Открой глаза.       Она не открывает. Просто неподвижно лежит. Как-будто спит.       — Кэсси, мать твою! — кричу я. — Не уходи!       Она не слышит. Не видит. Не дышит.       — Прости, Кэсси, — шепчу я. — Прости, что не смог тебя отпустить. Прости, что люблю тебя так сильно.       Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать и даю волю слезам.

***

      Я смотрю, как она открывает глаза. Медленно. Словно боится увидеть реальность. Словно надеется, что все это — сон, кошмар, из которого можно проснуться.       Но нет. Это реальность. Моя реальность. Та, которую я создал своими руками.       Она лежит на матрасе у стены. Я перетащил ее, пока она была без сознания. Укрыл одеялом. Обработал раны. Перевязал сломанную руку. Я делал это так аккуратно, как никогда в жизни не делал ничего. Боялся причинить боль. Боялся, что она не проснется.       — Джейк? — ее голос слабый, едва слышный.       — Одевайся, — говорю я холодно и ровно, чтобы она продолжала меня ненавидеть. Я хочу подойти. Обнять. Сказать, что все будет хорошо.       Она откидывает одеяло и я снова оглядываю ее тело. Синяки, порезы, перелом, ссадины.       Я сделал это с ней. И сделаю еще раз, если потребуется.       — Ты помыл меня? — в ее голосе удивление. И недоверие.       — Помыл.       Коротко. Ясно. Что еще я могу сказать? Что я делал это с такой нежностью, с какой никогда не прикасался ни к одному человеку? Что я боялся сделать ей больно даже водой?       Я помогаю ей сесть. Подкладываю подушки. Она смотрит на меня, не моргая. В ее глазах — бегущая строка «Ненавижу тебя».       И это прекрасно. Так и должно быть.       Я помогаю ей надеть футболку. Она пыхтит, ругается, но справляется. Я завязываю разрезанный рукав веревочками, которые пришил сам. Я исколол себе все пальцы, но сделал это. Ради нее.       — Фестиваль Пайн Глейд, — говорит она наконец. — Когда он начинается?       Я достаю ее телефон. Проверяю время.       — Уже начался. Зачем тебе?       — А затем, что я пообещала Алану встретиться там с ним, — она говорит это так спокойно, что я почти верю. — Если меня там не будет, то он начнет меня искать и когда-нибудь он приедет сюда.       Я знаю, что ты врешь. Но это твой шанс сбежать.       — Тебе сейчас нельзя двигаться лишний раз, — говорю я, обводя ладонями ее повязки.       — Дай я ему позвоню.       — Ага, — кивнул я, — а я скину твою фотографию и геоточку.       — Я ему позвоню и скажу, что не получается приехать, — она вздохнула и закатила глаза. — Скажу, что уехала домой.       — Ну хорошо, — я протянул телефон. — Но если ты скажешь хоть что-то лишнее…       — Знаю, — перебивает она. — Ты убьешь меня, его, Лили, Ричи и половину города на всякий случай.       Не половину. Всех. Если кто-то помешает тебе сбежать, то я убью всех.       — Умница, — я почти улыбаюсь. — Включи громкую связь, чтобы я слышал.       Она набирает номер. Я слышу гудки. Вижу, как она отсчитывает гудки. Как сердце колотится в ее груди. Как глубоко и неровно она дышит.       — Кассандра? — я услышал обеспокоенный голос Блумгейта. — С тобой все хорошо?       — Да, Алан, все в норме, — ее голос почти ровный и спокойный. — Извини, у меня не получится приехать на Фестиваль. Возникли срочные дела дома.       — Фестиваль? — Алан замешкался на несколько секунд. Значит, обдумывает ее слова. — Кэсси, мы же договорились встретиться вечером, не успеваешь?       Я смотрю на нее. Она бледнеет. Но не сдается.       Моя маленькая лгунья.       — Нет, извини, совсем никак.       — Что с тобой? Голос совсем измотанный.       — Да так… — она вздыхает. — Жизнь сломала меня. Тебе известно, что это значит?       Вот оно.       Я точно помню, что Блумгейт говорил это в переписке, когда мы искали Ханну. Кэсси спрашивала его про Майкла Хэнсона.       Моя умница нашла выход.       — Конечно, — Алан выдыхает. — Хочешь поговорить об этом?       Я смотрю на нее. Она поднимает глаза на меня. Я качаю головой.       — Нет, не сейчас. Давай в другой раз.       — Хорошо, не пропадай.       — Не пропаду, обещаю.       Она сбрасывает вызов. Я забираю телефон.       — Что? — спрашивает она, чуть подрагивая.       — Стараюсь понять, как ты меня обманула.       Не говори. Молчи. Беги.       — Ты слышал разговор, — она показывает жестом на телефон. — В чем проблема?       — Вот именно, что ни в чем, Колибри.       Я подхожу к матрасу. Сажусь рядом. Смотрю на нее.       — Тогда зачем ты так на меня смотришь?       — Ты каждый раз обманывала меня, а сейчас решила играть по правилам?       — Не хочу тратить последнюю жизнь, я не сохранилась.       Я почти смеюсь. Она даже сейчас может меня удивить.       — Что ты имел в виду, когда сказал, что я тебя ослушалась? — спрашивает она.       Я ложусь головой к ней на колени. Чувствую, как ее пальцы запутываются в моих волосах. Это приятно. Это неправильно. Но я не могу остановиться.       Я хочу в последний раз почувствовать тебя.       Я готов сказать что угодно, чтобы ты ушла. Я готов сделать что угодно, чтобы ты ненавидела меня. Я готов думать как угодно, чтобы ты осталась жива.       Я прикасаюсь к ней. Целую ее пальцы. Вдыхаю ее запах. Слушаю ее голос. Глажу повязку, скрывающую ее татуировку.       И все это в последний раз.       Кэсси не может остаться с Джейком. Джейк не может быть рядом с Кэсси. Я и так украл очень много у этой жизни. Следующий день, проведенный рядом со мной, может стать катастрофической ошибкой для Колибри.       И просто молчу. Запоминаю наши последние моменты. Я знаю, что она что-нибудь придумает. Что Алан скоро будет здесь. Что у нее получится сбежать.       А я отпущу ее.       — Я хочу пройтись, — говорит она едва слышно.       — Погулять? — Я хмурю брови. — Тебе пока нельзя.       — Нет, — она убирает руку от моих волос. — Пройтись по дому. Посмотреть, как тут все вокруг. Проведи мне экскурсию.       — Хорошо, — я помогаю ей встать. — Опирайся на мою руку. Как только почувствуешь, что не можешь идти — падай, я тебя поймаю.       Мы идем медленно. Она опирается на меня. Я чувствую каждое ее движение. Каждый вздох.       — Подведи меня к зеркалу, — просит она. — Хочу посмотреть на себя.       Я веду ее. Она смотрит на свое отражение. На разбитое лицо. На бинты. На порезы.       — А что там на стене? — спрашивает она, указывая куда-то в сторону.       Там точно ничего нет.       — Где? — подыгрываю я.       — Ну вон там, — она продолжает указывать. — Рисунок что ли?       — Я ничего не вижу.       Покажи мне.       — Пошли, может мне тоже мерещится.       Она берет меня за руку. Мы идем к стене. Я всматриваюсь в обои, делая вид, что что-то ищу.       Ну же. Это должно случиться сейчас.       — Колибри, я все еще ничего не вижу.       — Зато я увижу то, что хочу.       — Что?       — Твою кровь на этой стене, Змей.       Я чувствую удар раньше, чем понимаю, что произошло. Нож входит в живот. Глубоко. До рукоятки. Она вытаскивает его. Кровь брызгает на стены. Я кричу почти от боли. Потому что она смогла. Она справилась. Она нашла способ сбежать.       Я падаю на пол, сжимая рану ладонями. Горячая липкая кровь течет сквозь мои пальцы, а мне становится так хорошо.       Колибри отбрасывает нож и связывает мои руки и ноги бинтами.       Как хорошо, что я оставил их тут.       — В тебе много жизни, Колибри, — бормочу я. — Я дождался этого.       — Боль заставляет меня жить.       — Кэсси, — я накрываю ее пальцы своей ладонью. — Ты любишь меня?       Она молча кивает и плачет, продолжая меня связывать. Я лежу на полу. Смотрю на нее. На свою Колибри. Которая только что победила меня. Которая выжила. Которая будет жить.       — Кэсси, последняя просьба, — шепчу я едва слышно.       — Что?       — Кэс, либо добей меня, либо уходи. Не нужно здесь ждать Алана.       — Как ты узнал? — ее глаза распахиваются от удивления.       — Догадайся.       — Ты читал тогда нашу с ним переписку...       Я слабо киваю и закрываю глаза. Я чувствую ее губы на своих.       В последний раз.       — Я твоя навсегда, Джейк, — обещает она.       Я твой. Навсегда. И я буду любить тебя до последнего мерцания пикселя, пока этот гребаный мир не сгорит.       — Прощай, мой Джейк.       — Прощай, моя Кассандра.       Я лежу в луже собственной крови и слышу, как Кэсси бегает по дому. Затем чувствую запах бензина.       Скоро это все закончится. Скоро она будет свободна.       Дым душит, огонь медленно подбирается все ближе, но я не чувствую страха. Не чувствую боли. Я чувствую только свободу своей Колибри.       — Лети, Колибри, — шепчу я с улыбкой. — Лети.       И тьма поглощает меня.       Первое, что я чувствую, когда сознание возвращается — дым. Он въедается в легкие, жжет горло, застилает глаза. Я кашляю, и каждый выдох отдается болью в животе, там, где ее нож вошел в меня. Там, где она меня почти убила.       Я открываю глаза.       Огонь. Везде. Стены горят, потолок рушится, пол проваливается. Я все еще лежу на полу в крови, связанный бинтами, которые она затянула так крепко, что пальцы онемели. Она победила. Она ушла. Она жива.       Небо над головой — кусок черного неба, которое открылось там, где раньше была крыша. Я смотрю на звезды и думаю о ней. О ее глазах. О ее губах. О том, как она сказала: «Я твоя навсегда, Джейк».       Где-то слева трещит дерево. Я поворачиваю голову и вижу, как балка падает в двух метрах от меня. Пол подо мной прогибается, нагревается, готовится рухнуть.       Я как-то не подумал, что умру в возрасте тридцати лет. И выбраться у меня нет ни единого шанса. Зато Кэсси сказала «Я твоя». Этого достаточно, чтобы я умер счастливым.       Но я не могу пошевелиться. Не могу разорвать бинты. Не могу встать. Я просто лежу и смотрю, как огонь подбирается ближе.       — Килл!       Голос. Сквозь треск пламени. Сквозь гул пожара.       Я усмехаюсь и благодарю Вселенную за этого засранца.       — ДЖЕКСОН! — ору я, и голос срывается. Дым заполняет легкие, я кашляю, захлебываюсь, не могу дышать.       — Я здесь, брат, — его голос ближе. — Я здесь. Только не двигайся.       Я вижу его сквозь огонь. Темный силуэт, который пробивается сквозь пламя. Он тащит за собой что-то тяжелое. Пожарное одеяло. Он накрывает меня, сбивает бинты, перерезает их ножом.       — Ты идиот, — бормочет он, взваливая меня на плечо. — Ты кретин. Ты псих. Ты...       — Она жива? — перебиваю я.       Джексон замирает на секунду. Потом вздыхает.       — Жива, — кивает Джексон с довольной улыбкой. — Блумгейт отвез ее в городскую больницу. Психиатрическое обследование я оформил на себя.       Я закрываю глаза. Облегчение. Такое сильное, что я почти не чувствую боли.       — Хорошо, — шепчу я. — Хорошо.       Он тащит меня сквозь огонь. Я чувствую, как жар обжигает кожу. Как дым душит. Как каждый шаг отдается болью в животе. Но я терплю. Я должен терпеть. Ради нее.       Мы вываливаемся наружу. Холодный воздух ударяет в лицо. Я жадно глотаю его, кашляю, но не могу остановиться. Джексон оттаскивает меня подальше от дома, укладывает на траву. Я смотрю на небо. Звезды. Чистые. Холодные.       — Ты чуть не сгорел, — говорит Джексон, наклоняясь надо мной. Его лицо испачкано сажей, волосы обгорели, глаза красные. — Она могла тебя убить.       — Могла, — выдыхаю я с ухмылкой. — Но ты спас мой зад.       — Твоя зад слишком хорош, чтобы оставить его гореть.       Он качает головой. Садится рядом. Смотрит на горящий дом.       — Что теперь?       Я молчу. Смотрю на огонь. На то, как пламя пожирает стены, в которых я держал ее. В которых я любил ее. В которых она меня убила.       — Теперь я мертв, — говорю я. — Для нее. Для мира. Для всех.       — Ты уверен?       — Нужно пустить слух, что Наймос сгорел. Что Джейк умер при пожаре.       Джексон молчит. Он понимает. Он всегда понимал.       — И что ты будешь делать?       — Не я, — я качаю головой и заговорчески улыбаюсь. — Ты.       — Я? — Джексон тычет в себя пальцем.       Я закрываю глаза. Представляю ее лицо. Ее улыбку. Ее глаза, полные ненависти и любви.       Моя Колибри.       — Ты, — говорю я. — Дай мне несколько дней, чтобы придумать план.       Джексон вздыхает. Достает телефон. Набирает какой-то номер. Я слушаю его голос и смотрю на звезды. Там, где-то далеко, она едет в машине Алана. Свободная. Живая. Без меня.       Пока что.       Проходит несколько дней. Джексон привез меня в какой-то грязный убогий подвал в Колвилле. Здесь пахнет сыростью и бензином. Здесь нет окон. Нет солнца. Только я, моя боль и мои мысли.       Джексон каждые несколько часов делал мне перевязки. Обрабатывал ожоги. Таскал мне еду и ненавистные мне овощи на пару, которые пахнут, как помойка.       Я целыми днями лежу на старом диване и смотрю в потолок. В голове — она. Ее голос. Ее руки. Ее слезы.       — Килл, — говорит Джексон. — Ты слышишь меня?       — Что? — я поворачиваю голову.       — Думаю, твоя кукла будет рада узнать, что ты жив.       Я ухмыляюсь от его мысли:       — Идеальный момент для возвращения?       — Идеальный момент для Киллиана, — поправляет меня Джексон.       Я беру телефон и запускаю программу, написанную еще два года назад. Через несколько дней после того, как чуть не сгорел в руднике.       Скоро, любовь моя. Скоро мы снова увидимся. И на этот раз меня ничто не сможет остановить. Пусть весь мир будет против меня.       И если я — твой Дьявол, то ты — моя церковь. Ты — мой алтарь. Моя исповедь. Моя жизнь.

КЭССИ

Я НАЙДУ ТЕБЯ