_

      Он у Крисании золой разрушенного Истара, болезненно-чёрной, жадно поглощающей воздушную чистоту её платья; огнём, карающим, в дюйме, в недодвижении от: гибели, жажды, свершения предначертанного; балансом, который никогда отчаянно не удерживается; тяжёлым воздухом, что пытается, не лезет в лёгкие. Рейстлин.       Предложенная рука, уместно, как раз тогда, когда крепче нужно за что-то хвататься. Проваливаться глубоко. В него, в звук его убеждений, в смесь её клятв Паладайну, чувств, краха веры — зарождение веры в него, тёмного мага, не оставляющего следов на коже, вообще до мучительной необходимости контакта лишающего. Только внутри всё — Рейстлин. Внутри агония стёртого города, холод металла и шёпот — всегда на полтона громче, чтобы не слышать, чтобы суметь сбежать, не откликнуться.       Он повторял, дразнил: «Я дам тебе имя», — но не назвал любимой. Это тоже приём? Колдовство? Крисании хочется крикнуть, выпытать. Вместо знака Паладайна во сне является чародей. Без сна — неизбежно. Ступенями в бездну. Где только она — искрой. Бок о бок, вместе. Он не в конце дороги — это больше, чем траектория, чем холод молитв, своды храма.       Молчание небесного отца — слова, истории Рейстлина. Ночь разбивает жрицу на страсть и небрежность, с которой она — не замечает — отворачивается от прежнего бога ради иного. Запах: пергамент, воск и разбавленный лунный свет. Нездоровая естественность единства плоти, сплетение белого и чёрного поперёк мироздания.       Ночь выкручивает Рейстлина наизнанку. Крисания у мага треском костей и надломанных обещаний самому себе, посохом крепче в ладонях, чтоб не свободны, чтобы не до неё. Ещё помнить о цели. Крисания здесь, и ему так не хочется думать, закончить мысль насмешками госпожи, своей же ничтожностью, уязвимостью. Сдаться.       Бездна почти под ногами — бездна в его взгляде на жрицу.       Такхизис не смеет прервать, если перехитрить, прийти за ней раньше. Рейстлин приходит за Крисанией — ненадолго, не навечно, даже не до рассвета: пока догорает свеча, пока дрожат её пальцы, боятся, греются. Бьются два сердца. Иллюзия: ассонансом. Глаза не лгут, а зажмуриваются, совсем как в детстве. Только чувствовать — это многим более жутко. Попадаться, кутаться в паутине. Затягивать сети. Плотнее руки на шее — её, своей собственной.       Отпечатки её приоткрытого рта — клочками надежды сквозь пустоту, несуществующей, устаревшей. Задушенный смех, раздробленный ещё в горле, разросшийся до шипов. Маг отпускает посох, не контроль. Жрица держит до хруста мыслей. Кукла в объятьях — кто из них? Грузные стены крепости, словно стражи, будто свидетели.       Рейстлин растворяется в оттенках её дыхания. Крисания, кажется, чем-то с ним щедро делится — не получается — губами, ладонями, телом. Обнажается до самой сути, ядра вселенной. Врата настойчиво ждут — Рейстлин не терпит. Ночь утекает сквозь пальцы Крисании быстрее песка в часах — жрица и сама почти вот так, сквозь.       Крисания настигает Рейстлина грозой, неземным осязанием солнца. Цепляется за него, будто бы ей нужнее. Он не святой, он сложит в лестницу всех, если потребуется, но пламя ещё трепещет, тянется, капает, как слезами. Рейстлин чуть не порывается ехидно спросить, осознаёт ли она, что делает, но неловко путается сам. Её плечи, её щёки, её волосы. Крисания. От духоты голова едва кружится. Чародей не расслабляется, не замирает, не гонит прочь.       К чувствам жрицы не хочется прикасаться, заражаться, как скверной, отскребать мерзкой коростой. Её фальшивая любовь нелепа, как вера в свет, как исправление грешников, самые нудные проповеди. Как белое одеяние. Как его мантия на полу.