-

Костер давно догорел — только угольки кое-где перемигиваются тускло-красным. На улице холодно, и Бродяга, лишь ступив за порог палатки, тут же сильнее кутается в плащ. Октябрь этого года оказывается совсем беспощадным. Муза, кажется, не слышит его шагов: не оборачивается, так и продолжает сидеть, подтянув колени к подбородку и протянув одну руку вверх. Слишком маленькая для тринадцатилетки, в темноте она кажется еще меньшей, почти ребенком. Или крошечным сказочным созданием, чье племя выходит на поверхность только ночью — как в сказках, которые Бард рассказывал, когда они были совсем детьми. Эта мысль Бродяге не нравится: сказочные создания никогда не остаются навсегда в мире людей. Он трясет головой, отгоняя ненужные мысли. Натягивает воротник плаща на самый нос, хмурится: Бродяга знает, почему Муза до сих пор не в постели. Сегодня небо ясное, и между тонкими пальцами проглядывают звезды. — Долго собралась тут сидеть? – он не выдерживает и минуты молчания. — До чертиков холодно, замерзнешь ведь и сляжешь с лихорадкой. Муза не отвечает и даже оборачивается не сразу: так, словно нужно время, чтобы его голос достиг ее ушей. Как будто она где-то там, в вышине, так далеко от земли, как только можно вообразить. Бродяга знает: больше всего Муза хочет взлететь к звездам, и в такие ночи ее душа словно действительно покидает тело и отправляется куда-то дальше, туда, куда ему никогда не дотянуться. Он усилием воли сдерживает ругань и машинально поправляет плащ. Она так и не говорит ни слова. Пронзительные глаза долго смотрят на него, затем Муза отворачивается, снова задирает голову и замирает. Бродяга какое-то мгновение стоит, затем все же чертыхается. Подходит, стягивает с плеч плащ и кутает в него Музу — по самые уши, так, чтобы только нос торчал. Порывисто разворачивается и, не говоря больше ни слова, ныряет обратно в палатку. Плечи еще долго кусает осенний холод. Идея сначала кажется ему идиотской, и Бродяга ругает себя за то, что, похоже, так и не вырос, раз такая дурь лезет ему в мысли. Но она возвращается и возвращается, ее никак не удается выбросить из головы, и он наконец сдается. Прочесывает все ближайшие подгорки, выискивая лучшее место, затем — втайне от всех, даже от Барда — находит подходящие сосны. Втихаря таскает инструменты Дедала, выпрашивает у Ариадны несколько толстых крепких веревок. Мастерит по вечерам, чтобы никто не смел его обвинить, что он сачкует с обязанностями по лагерю, и возвращается обратно опасно затемно. Но неделя проходит — и она готова. Бродяга улыбается, окидывая довольным взглядом результаты своей работы, и знает: в первую же звездную ночь он позовет сюда Музу. Ветер свистит в длинных темных кудрях. Полотняное платье хлопает, надуваясь то в одну, то в другую сторону. Огромные — до перекладины метра четыре — качели несутся вперед, зависают на мгновение над обрывом — а потом уносятся назад. Муза смеется, задрав голову и раскинув руки в стороны, и ее рукава во мраке ночи похожи на крылья. Ее голос серебром льется над долиной внизу, звенит в холодном воздухе и невидимыми искрами оседает на черной в ночной тьме хвое сосен. Бродяга ловит качели сзади и изо всех сил толкает их, мысленно радуясь, что додумался накрутить из лишних веревок страховку: так Муза не сорвется в пропасть, даже если вообще не будет держаться. Ветер свистит. Тонкая фигура замирает на мгновение посреди звездной бездны — крохотная, будто очерченная небрежным движением уголька. Муза протягивает руку вверх, словно прикасаясь к небесам, и счастливо смеется.