Семь дней затишья

Прошла неделя. Семь дней напряжённого, звенящего затишья. Драко исчез. Он не появлялся на уроках, не показывался в Большом зале. Ходили слухи, что он замкнулся в своей комнате и никого не принимает. Даниэлла чувствовала его отсутствие как физическую боль — острую, ноющую, постоянную. Её собственная бравада потускнела, сменившись раздражительным беспокойством. Она проверяла его комнату — дверь была заперта, и на стуки он не отзывался.На восьмой день её терпение лопнуло. Она не могла больше терпеть эту неопределённость, эту тишину. После ужина, когда коридоры опустели, она снова направилась в его комнату. На этот раз она не стучала. — Алохомора, — прошептала она, наведя палочку на замок. Щёлк. Дверь бесшумно отъехала.Комната была погружена во мрак и беспорядок. Воздух был спёртым, пахнущим несвежим бельём, пергаментом и чем-то кислым — словно старым страхом. На столе стоял нетронутый поднос с едой. Драко сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Он был в одном смятом белье, его волосы были спутаны, а на щетинистом лице застыло выражение полнейшей опустошённости. Он не посмотрел на неё, не пошевелился. Казалось, он даже не заметил её вторжения. — Малфой, — её голос прозвучал громко в гробовой тишине. Он медленно поднял на неё глаза. В них не было ни ярости, ни страха, ни ненависти. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, от которой у неё сжалось сердце. — Уходи, — прошептал он, и его голос был безжизненным, хриплым от неиспользования.Она закрыла за собой дверь и сделала шаг вперёд, сбрасывая с плеч мантию. —Нет. Она подошла к нему и опустилась на колени перед ним. Он отвёл взгляд, уставившись в стену где-то позади неё. — Драко, — она назвала его по имени, впервые без насмешки, без вызова. Она протянула руку, чтобы коснуться его щеки. Он резко дёрнулся назад, как от ожога. —Не трогай меня. Я… я не могу. Я не хочу тебя снова… — Ты не сделаешь мне больно, — сказала она твёрдо, хотя сама в это не до конца верила. — Ты не понимаешь! — его голос внезапно сорвался, в нём впервые зазвучали эмоции — отчаяние, ужас. Он сжал кулаки, его костяшки побелели. — Во мне что-то есть. Что-то тёмное. И оно… оно вырывается, когда я рядом с тобой. Я вижу эти синяки на тебе, и я… — он затряс головой, — …я не могу это контролировать. Лучше уж совсем ничего. Лучше пустота. Она смотрела на него — на этого красивого, сломленного мальчика, который боялся самого себя больше, чем чего-либо ещё. И всё внутри неё перевернулось. Гнев, жажда победы, потребность доминировать — всё это растворилось, уступая место чему-то новому, чему-то пугающе нежному. — Тогда не контролируй, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё с недоумением. — Не контролируй, — повторила она, её пальцы медленно, давая ему время отпрянуть, коснулись его сжатых кулаков. — Я не испугаюсь. Я не сбегу. Она наклонилась и прижалась губами к его костяшкам. Потом к внутренней стороне его запястья, где пульсировала жила. Его кожа была горячей. Он замер, затаив дыхание. — Даниэлла… — её имя сорвалось с его губ как мольба, как предупреждение. — Я здесь, — прошептала она, перемещаясь губами к его плечу, к ключице, чувствуя, как под её прикосновениями его тело постепенно теряет окаменелость. — Я не идеальна. Я ядовита. И я твоя. Она поцеловала его. Медленно, мягко, совсем не так, как они делали это раньше. Это был не бой, не наказание. Это было предложение. Признание. Он оставался неподвижным секунду, две. А затем с глухим стоном, полным облегчения и капитуляции, он ответил на поцелуй. Его руки поднялись, чтобы обнять её, но не с грубой силой, а с дрожью, с неуверенностью, будто он боялся, что она рассыплется у него в руках.Он плакал. Тихие, беззвучные слёзы катились по его щекам и смешивались с их поцелуем. Она чувствовала их солёный вкус на своих губах и прижималась к нему ближе, принимая его боль, его страх, его пустоту.Он повёл её на кровать на этот раз. Не бросил, не оттащил, а повёл. Его прикосновения были другими — нежными, почти робкими, исследующими. Он целовал каждый синяк, каждый шрам, оставшийся на её коже, словно пытаясь излечить их. Он входил в неё медленно, глядя ей в глаза, и в его взгляде уже не было тьмы, а только щемящая необходимость. Это было медленно. Это было больно. Это было прекрасно. Они двигались в унисон, не в борьбе, а в поиске, находя друг в друге не противника, а пристанище. Когда она закричала, это был не крик победы или боли, а крик освобождения. Когда он застонал, прижимаясь к её шее, это был стон не ярости, а благодарности.Они лежали потом в темноте, сплетённые так тесно, что было неясно, где заканчивается одно тело и начинается другое. Его дыхание было ровным, его рука лежала на её талия, его пальцы перебирали её волосы. — Я ненавижу тебя, — прошептал он ей в макушку, но в его голосе не было злобы. Была усталость. Была правда. Она улыбнулась в его грудь. —Знаю. И я тебя ненавижу. Он обнял её крепче. —Не уходи. — Не собиралась, — ответила она и впервые за долгое время почувствовала не возбуждение от игры, а странное, тихое спокойствие. Они были сломлены. Они были ядовиты. Они ненавидели друг друга. Но они были вместе. И в этом проклятом, безумном мире этого пока что было достаточно.