Глава 1.

«Давно известно: мы причиняем боль тем, кого любим. Но часто бывает и наоборот…»

«Бойцовский клуб» Чака Паланика.

      2006 год.       Мир вокруг Гермионы  был мраком. Последние четыре года. Она буквально  жила в полной темноте. Но скоро она обретет зрение, то,  что потеряла много лет назад.       Да будет свет.       В воздухе пахло бинтами и антисептиком. В палате было тихо. Свет мягко просачивался сквозь щель плотных штор, не нарушая покоя пациента.       В одной из скромных палат лондонской больницы было довольно темно. Все равно это создавало в помещении атмосферу надежды и обновления.                   Сейчас под перевязкой Гермиона чувствовала, как будто в глаза насыпали соль. Жгло и щипало. Но она воспринимала эту боль как предвестник новой жизни.       Из-под слоёв марлевых повязок, окутывающих голову, донёсся глубокий голос врача, который провёл операцию по восстановлению зрения Гермионы:       — Мисс Грейнджер пробудет под нашим наблюдением ещё несколько дней, после чего сможет отправиться домой.                 Врач в безупречно белом халате, опершись о спинку кровати, легонько постучал по конструкции.       — Послезавтра будет контрольный осмотр, после которого можем выписывать, — объявил усатый врач.       Эти простые слова подействовали на Гермиону как самое сильное седативное, мгновенно принеся облегчение.       Спасибо. Теперь я вернусь к полной жизни.                 Стоило ли возвращаться к тому прошлому, которое принесло столько страданий?       Если бы она только могла вспомнить, что привело её жизнь в эту непроглядную тьму.       Сейчас девушка старалась не думать о том, что осталось позади. Слишком часто она размышляла о той жизни, которую потеряла, о том, что было у неё отнято.       Теперь же она мечтала лишь об одном – наслаждаться жизнью и жить без ограничений. Не как инвалид, который повсюду передвигается со специальной тростью и верным псом-поводырём.       В её сердце жила надежда на новую жизнь, свободную от оков прошлого. Жизнь, в которой не будет границ и преград, где она сможет сама выбирать свой путь, не нуждаясь в чьей-либо помощи.       Пару лет назад Гермиона прибыла в другую магловскую больницу как гром среди ясного неба. Всё, что она помнила: штаб на Гриммо, слёзы Молли — та гладила её по голове, успокаивала. И тогда уже был мрак.       Бесконечный, как будто она застряла в глубоком колодце без права докричаться. Она открыла глаза — темнота не отступила. Она моргала — темнота оставалась.       От прошлого остались лишь осколки. Их края до сих пор саднили где-то под сердцем, и стоило к ним прикоснуться — начинали кровоточить.       Голос Рона. Он метался по комнате, и каждый его шаг впечатывался в неё — не в пол, а прямо в грудную клетку.       — Я говорил ей не идти туда одной! А она ослушалась меня!       Гнев. Страх. Тяжёлые шаги Артура, который уводил сына. Тёплые руки Молли — единственное, что удерживало её в сознании. Поглаживали по голове, поправляли одеяло, и голос её звучал, как колыбельная:       — Тебе нужно успокоиться, милая. Выпей это.       Холодное зелье. До костей. До ломоты в зубах. Она глотнула — и сознание затянуло, как в зыбучий песок. Медленно. Неумолимо. Последнее, что осталось в памяти, — запах дыма и отчаянная мысль, что что-то непоправимое случилось.       А потом — провал. Тишина. Темнота.       Она открыла глаза уже в магловской больнице. Белый потолок, запах антисептика, писк приборов. И вопросы, на которые не было ответов. Как она здесь оказалась? Кто её привёл? Что стало с теми, кто был с ней в ту ночь на Гриммо?       Даже после того как Гарри убил Тёмного лорда и годы спустя они жили в мире, это не дало гарантий безопасности. Всё повторилось. Только теперь — в ещё более кровавых масштабах.       Память выхватывала лишь одно: Гарри убили. Магический мир погрузился в хаос. А дальше ничего.       Память проваливалась. Будто её покусал голодный волк — растерзал на части, оставил одни лохмотья. И тогда она лежала в этой постели, слепая, оглушённая, и пыталась собрать себя заново из того, что не успело исчезнуть.       А потом голос врача, который разбудил её, спрашивая, кто она такая и всё ли в порядке. При ней не было ни документов, ни зрения.       — Что со мной? — руки сами метнулись к лицу, ощупали веки, ресницы, брови. — Почему я ничего не вижу? Где моя палочка? Где я?       Голос разнёсся по комнате и замер, не найдя отклика. Но мягкие, резиновые шаги уже приближались, и пахнуло сладковатыми духами.       — Успокойтесь, вы в полной безопасности, мисс.       — Где я?!       — Вы в больнице Сент-Джуд. Лондонский госпиталь. Как я могу к вам обращаться?       — Гермиона… Гермиона Грейнджер. — Она сморгнула, хотя тьма не отступила, и приподнялась на локтях, силясь разглядеть хоть что-то. — Кто вы? Как я здесь оказалась? Где мои друзья?       Медсестра — Гермиона слышала это по голосу, по тому, как она двигалась, — не ответила сразу. Что-то звякнуло о поднос. Капельница? Или ампула?       — Меня зовут Джейн. Я старшая медсестра. Вы поступили к нам без сознания, документов при вас не было. Мы пытаемся связаться с вашими близкими, но пока…       — Близкими… — повторила Гермиона, и слово обожгло язык.       — Прошу вас, дышите через нос. Никто не причинит вам вреда. Здесь вы в безопасности. А теперь объясните, что с вами случилось, чтобы я могла вам помочь.       Голос женщины выдавал её возраст — не старый, а выдержанный, как выдержанное вино. Морщинистые, пересушенные руки гладили её, успокаивали — не словами, а самой тяжестью ладоней. Гермиона поняла, где она, и поняла, что палочки рядом нет. От этого в панике проспала несколько дней кряду.       А когда пришла в себя — услышала вердикт.       В палату вошёл другой голос. Мужской. Более резкий, с шелестом бумаги.       — Мисс Грейнджер? Я доктор Хардинг, невролог. — Он сел на стул, который скрипнул. Гермиона услышала, как он положил на тумбочку что-то твёрдое и плоское. Снимок. — У вас травма мозга. Именно из-за неё вы ослепли. Скажите, вы помните, что произошло?       — Нет.       Пауза. Доктор, видимо, кивнул — она уловила лёгкий шорох воротничка о кожу.       — Думаю, у вас посттравматическая корковая слепота, — сказал он спокойно, будто читал лекцию, но не снисходительно, а включая её в разговор. — Ваши глаза физически здоровы. Проблема в затылочной доле — там, где мозг обрабатывает зрительные сигналы. Ушиб, отёк, возможно, мелкое кровоизлияние. Такое случается при сильных ударах или резком ускорении-замедлении.       Он замолчал. Гермиона услышала, как его палец скользит по снимку — сухой, короткий звук.       — Что касается памяти… Частичная ретроградная амнезия. Вы потеряли доступ к событиям непосредственно перед травмой. Возможно, и к некоторым более ранним. Это защитный механизм мозга — он блокирует то, что не может переварить. — Он чуть помедлил. — Иногда воспоминания возвращаются сами. Иногда — нет. Мы не будем их торопить. Медицина сейчас продвинулась далеко. В вашем случае зрение почти наверняка вернётся. Не переживайте, мы вам поможем.       Год подготовки к операции, потом терапия, потом ещё один год мучений. За то, чтобы вернуть то, что она потеряла в ту ночь.       Когда окунулась в чёрную нефть мира и больше ничего не увидела. Даже не могла вспомнить, что произошло в квартире на Гриммо и почему она оттуда очутилась в магловской больнице.       Сейчас Гермиона сидела на краю кровати и терла одеяло, разминая кисти. Не слушала. Певучий голос Джейн лился где-то сверху, привычный, как шум дождя за окном.       Джейн стала её семьёй. За эти долгие годы — единственной, кто остался.       Без неё Гермиона бы не справилась. Оказаться в магловском мире после стольких лет в мире магии… Это как учиться дышать заново, но ртом, который не помнит воздуха. А потом ещё родители. В Лондоне их так и не нашли. Словно испарились.       Гермиона почти помнила почему.       Она сама стёрла им память еще во время войны. А теперь не смогла вернуть. Раз они не пришли за ней… значит, даже не знают, что она существует. Или мертвы. Она ведь и половины своей жизни не помнит. Может, та ночь забрала больше, чем просто зрение.       — Спасибо вам, доктор Элвин!       Джейн поднялась со стула слишком резко для своего возраста. Дерево скрипнуло, и Гермиона машинально отметила: тяжёлая, усталая, но счастлива.       — Операция прошла успешно… Я так беспокоилась…       В её голосе были настоящие слёзы. Не показные. Гермиона узнавала этот тембр: когда Джейн волнуется, она чуть тянет гласные, будто успокаивает не только пациентку, но и себя.       Гермиона уже знала её облик по описаниям: крупные черты лица, внимательный взгляд, седые волосы, развевающиеся «как крылья».       Но здесь, в темноте, Джейн всегда была сначала голосом, потом уже запахом мыла и старой кожи, и потом теплом руки на плече.       — А теперь пусть отдохнёт, — произнёс кто-то другой, мужской, коллега Джейн. Гермиона забыла его имя через минуту после знакомства. Он шаркал — обувь мягкая, походка уверенная. — Зайду вечером. До встречи.       — До встречи, — отозвалась Гермиона прежде, чем осознала. И добавила уже в тишину, когда дверь за ним закрылась, — Спасибо доктор.              Джейн не уходила. Гермиона слышала её ровное, живое дыхание с лёгкой одышкой, какая бывает после долгой смены.       — Ты как, дорогая? — спросила она тихо. Без врачебной интонации. По-человечески.       Гермиона хотела сказать «нормально». Но вместо этого сжала одеяло сильнее.       — Я так ждала этого… Что снова увижу свет.       — Ну вот, — в голосе Джейн послышалась улыбка, та самая, что всегда щебетала, как птица за окном. — А ты боялась, милая. Я говорила тебе: у Элвина золотые руки. Теперь поправишься и я заберу тебя домой.       Гермиона помнила, как в ночь перед операцией не спала. Считала удары сердца. В голове прокручивала все «если»: если лопнет сосуд, если наркоз окажется глубже, чем надо, если она не проснётся вообще. Но стремление увидеть наконец ту, кто дала ей кров, оказалось сильнее страха. Сильнее всего.       — Я увижу твоё лицо, — произнесла она, и пальцы сжали край одеяла до побелевших костяшек. — И лицо Фрэнка. Наконец-то.       В горле встал ком. Горячий и плотный. Она закусила губу изнутри. Нельзя плакать. Джейн предупреждала: слёзы после операции разъедают швы, давят на свежие рубцы.       Гермиона держалась изо всех сил, но голос всё равно подвёл.       — Я так рада… — выдохнула она. — Спасибо, что была рядом. Что вы с Фрэнком…       Договорить не вышло. Слова стали липкими, тяжёлыми, как мёд пополам с болью. В них было всё, что не выскажешь за один раз.       Джейн не ответила. Только постояла секунду, и Гермиона услышала знакомый жест — пожилые пальцы трут переносицу, устало, но нежно. Потом сумка щёлкнула замком, шаги двинулись к двери.       — Не вздумай вставать, — добавила она уже с порога. — Фрэнк придёт вечером, принесёт бульон. Поправляйся, милая.       Дверь закрылась мягко, но Гермиона знала: Джейн оставила щель. Всегда оставляла, чтобы слышно было коридор. Чтобы она не чувствовала себя запертой.       И только тогда Гермиона рухнула на подушку. И чуть не закричала от облегчения, от нетерпения, от того, что скоро увидит свет. Хотя бы пятна. Хотя бы тень.       Очертания лица той, кто стала её тростью. Кто не дала упасть.       Она поклялась себе тогда, в темноте: она отблагодарит эту милую пожилую пару. Они приняли её как родную дочь. А она жила с ними эти годы. Без галлеона, без палочки, в мире, который о ней забыл.       Но они не забыли. И она им этого не забудет никогда.

***

      Ей не терпелось увидеть себя.       После того как сняли повязку, она уже различала размытые пятна. Свет, тени, движение. Но теперь, наконец, могла подойти к зеркалу одна. Без Джейн. Без Фрэнка.       Только она и то, что скрывалось за пеленой четыре года.       Пока была слепа, Гермиона судила о себе по ощущениям: длина волос — ниже лопаток, сухость губ.       Она шагнула к зеркалу в ванной. Пятна сменялись деталями медленно, как проявка фотографии.       — Ох… — выдохнула она.       Из зеркала смотрела девушка, которую она не узнавала сначала. Не потому, что та была чужой. А потому, что Гермиона забыла, как выглядит живой.       Она поднесла пальцы к стеклу касаясь отражения. Потом себя. Слегка пухлые щёки. Тонкие брови — она помнила их более тёмными. Нос — тот самый, курносый, которым её дразнили в школе. Скулы — мягче, чем она помнила. Или нет? Она провела пальцами по лицу, сверяя осязание со зрением.       Всё совпадало. И не совпадало одновременно.       — Какая ты красавица… — прошептала она.       Голос дрогнул. В горле защипало. Она не поняла сразу — это она сказала себе? Или той девушке в зеркале, которая улыбалась так, будто только что воскресла?       Слёзы потекли сами. Она не вытирала их. Смотрела, как они падают в раковину. Капля за каплей, серебряные на белом фарфоре.       Шли месяцы. Терапия, лекарства, капли и новые горизонты.       Теперь она гуляла с Джеком — псом-поводырём, который остался рядом, даже когда трость убрали в шкаф. Джек шагал слева, иногда косил глазом: «Ты точно видишь?» Гермиона гладила его по голове и улыбалась.       Она разглядывала дорожные знаки. Выбирала кофе в соседней кофейне не потому, что хотела пить, а потому, что могла выбрать стакан.       Но самым желанным сокровищем стали книги.       Она помнила ту самую, которую взяла в руки, когда врач разрешил напрягать зрение. Потрёпанный томик с полок библиотеки Греев. «Алиса в Стране чудес».       Гермиона читала её в детстве. Потом в Хогвартсе. Потом вслепую — по Брайлю, пальцами. А теперь открыла на первой странице и просто смотрела на буквы. Чёрные, чёткие, живые.       Она провела кончиком пальца по строке. Не чтобы прочитать, а чтобы убедиться: да, она видит.       И постепенно, страница за страницей, к ней возвращался мир Гермионы Грейнджер. Той, что глотала книги целиком. Той, что не боялась вопросов. Той, что потеряла себя в темноте и теперь находила заново.       Но самое душераздирающее то, что она не могла принять слепоту без магии.       У неё не было палочки, когда она попала в больницу. Никто не знал, где она. Но магия не покинула её.        Внутри будто что-то уснуло. Глубоко.       Волшебница пыталась разбудить её. Звала, шептала заклинания, сжимала кулаки до хруста в пальцах. Магия шипела в ответ, как рассерженный кот, но не выходила. Словно боялась.       Гермиона чувствовала, что она там. Но не слушалась.       Особенно поначалу. Сны — слишком яркие. Кошмары, от которых она просыпалась с криком, хватая ртом воздух, а простыня под ней была мокрой от пота. Все ощущения обострились до звона. Она слышала, как в соседнем квартале хлопает дверца машины, чуяла запах жареного лука за три дома, как охотничий пёс.       И магия бунтовала.       Дважды Гермиона просыпалась от того, что в ванной с треском срывало краны. Вода хлестала на пол, пока она на ощупь добиралась до вентиля. Она не помнила, как это произошло. Только что снилось что-то про Гриммо и вдруг мокрые ноги, холод, крик Джейн из коридора.       А однажды на кухне, когда запах пирогов ударил в нос так сильно, что у неё перехватило дыхание. Это напомнило родительский дом, маму, воскресное утро. Затем из открытой духовки вырвался сноп искр. Огонь. Золотой фонтан, который рассыпался по плитке и погас сам собой.       Джейн ни за что не подумала на неё. Только посмотрела странно.       Маглы не придавали значения. Списывали на сквозняк, на старую проводку, на нервы. Но Гермиона понимала: с её магией что-то не так. Она читала о посттравматической блокировке дара давно в книгах по целительству. Но то была теория.       На практике магия жила своей жизнью. Стихийная. Буйная. Даже без палочки в руках.       Гермиона всю жизнь пользовалась только палочкой. Думала, что без неё — ничто. Оказалось, что палочка была сдерживающим фактором. А теперь, когда её нет, магия вырывалась, как дикий зверь из клетки.       Однажды они с Джейн гуляли в парке. Переходили дорогу. Гермиона держала старушку под локоть.       Из-за поворота вылетел мотоцикл. На полной скорости. На пешеходный переход.       Гермиона не думала. Она схватила Джейн, прижала к себе, развернулась спиной к ревущему мотору — как будто могла закрыть её своим телом.       Мотоцикл затормозил.       Завизжал покрышками и просто остановился. Полностью. Мгновенно. Сбросил скорость до нуля, как будто кто-то огромный взял его за бак и поставил на место.       Водитель — парень в шлеме — трясся. Он даже не нажимал на тормоз. Он просто летел, а потом оказался стоящим на асфальте с заглохшим двигателем.       — Ты лихач! — закричала Джейн, выпутываясь из рук Гермионы. — Мог убить нас! Тут пешеходный переход!       Парень не отвечал. Смотрел на свои руки, на мотоцикл, снова на руки.       Гермиона стояла, тяжело дыша. В груди всё горело. Магия — она сделала это. Не палочка. Не заклинание. Просто — ужас, гнев, желание защитить.       И в тот же миг — тишина. Магия ушла обратно, свернулась где-то под рёбрами, будто ничего не случилось.       — Идём, — сказала Гермиона глухо. И потянула Джейн дальше, не оглядываясь.       Она боялась обернуться. Потому что если бы увидела лицо того парня — увидела бы в его глазах себя. Ту, которая не контролирует то, что внутри.       Такие странности случались с ней всё чаще. Или реже. Она перестала их считать.