Глава 12. Отчёт об Инциденте 24.11: Вторичные Эффекты

Гостиная Гриффиндора гудела. На столах горами была навалена еда, принесённая домовиками, в камине весело трещал огонь, а под потолком висел огромный плакат: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, ГАРРИ, НАШ ЧЕМПИОН!». Но что-то было не так. Веселье было каким-то натянутым, истеричным. Слишком громкий смех, слишком частые тосты. Симус чувствовал это так же, как чувствовал приближение дождя — в воздухе висело напряжение. Они пытались праздновать. И повод был. Гарри Поттер не просто выжил — он показал лучший результат. Он был быстр, эффективен и абсолютно бесстрашен. Гриффиндорец был впереди. Этого было достаточно для гордости. — Ты видел, как он увернулся от огня? — с придыханием шептала Лаванда Браун Парвати Патил в углу. — Я думала, мое сердце остановится! Он совсем другой... такой уверенный! — И сильный, — добавила Парвати, мечтательно вздохнув. — Он был похож на настоящего боевого мага... Симус посмотрел на них, а затем на Рона Уизли, сидевшего в дальнем кресле. Тот не праздновал. Он сверлил Лаванду и Парвати взглядом, полным такой чёрной, ядовитой зависти, что Симусу стало не по себе. Рон смотрел, как девушки, которые еще месяц назад не обращали на Гарри особого внимания, теперь восхищались им, и его лицо искажалось от бессильной злости. Но главным источником напряжения был не Рон. Это был призрак, витавший в комнате, — призрак по имени Альтаир Блэк. Все думали о нём, но никто не решался произнести его имя вслух, боясь нарушить это хрупкое, фальшивое веселье. Это не могло продолжаться долго. Его нарушил не спор, а тихий, полный восхищения голос Кэти Белл, пятикурсницы из команды по квиддичу. — Вы видели, как Наследник Блэк двигался? — произнесла она, обращаясь к своим подругам, но её слова мгновенно приковали к себе внимание всех, кто стоял рядом. — Остальные сражались за свою жизнь, а он... он просто танцевал. Это было ужасно... и прекрасно одновременно. — Прекрасно? Он мясник! — взревел Рон, вскакивая на ноги. Гостиная мгновенно затихла. — Он оторвал руку моему брату! Он сломал запястье Дамблдору! Он тёмный маг, и неважно, что он сделал! Те, кто его оправдывает — такие же предатели! — Успокойся, Уизли, — раздался спокойный, веский голос. Это был Алистер Финч, староста седьмого курса. Он не был самым популярным студентом, но его уважали за трезвый ум. Он подошёл к центру комнаты, вставая между разъярённым Роном и остальными. — Никто не спорит, что он опасен. Он оглядел комнату, и его взгляд заставил даже Рона замолчать. — Но давайте будем честными. Что вы все видели на арене до его вмешательства? Я видел, как лучшие драконологи Европы бегают в панике. Я видел, как Министерство не может сделать ровным счётом ничего. Я видел, как директор Дамблдор, величайший волшебник, которого мы знаем, просто стоял и смотрел, как четыре виверны готовятся превратить стадион в бойню. Он сделал паузу, давая своим словам впитаться. — Да, Блэк — это чудовище. Но он — чудовище, которое остановило катастрофу, пока все наши хвалёные «защитники» стояли и дрожали. Мне не нравится, как он обращается с Дамблдором. Но мне ещё меньше нравится мысль о том, что половина нашего факультета могла бы сейчас лежать в больничном крыле. Или в морге. Спор, до этого тлевший в углах, вспыхнул. Гостиная разделилась на два лагеря. Одни кричали о жестокости Блэка, другие — о его эффективности. Симус растерянно смотрел то на одних, то на других. Он не знал, что думать. Он был в ужасе от того, что Альтаир сделал на арене. Но он также видел панику драконологов и беспомощность Дамблдора. Финч был прав. Если бы Блэк не вмешался... В самый разгар спора портрет Полной Дамы с резким скрипом отъехал в сторону. Все разговоры мгновенно стихли. Сотня голов повернулась ко входу. *** Они шли по пустым, гулким коридорам Хогвартса. Тишина после оглушительного рёва стадиона давила на уши. Единственным звуком был чёткий, размеренный стук их шагов по каменным плитам. Гермиона не понимала, зачем Альтаир повёл их этим длинным, обычным путём в гриффиндорскую башню, а не открыл один из своих тайных проходов. Возможно, он давал им время. Время, чтобы утих адреналин и улеглись мысли. А может, он просто хотел заставить их пройти по замку, который теперь, как ей казалось, принадлежал ему. Она посмотрела на Гарри, который шёл рядом с Альтаиром. Он изменился. Это больше не был тот неуверенный подросток, которым он был всего две недели назад. Усталость и боль отпечатались на его лице, но под ними было что-то новое — твёрдость, сталь в осанке. Он больше не шёл чуть позади, он шёл вровень с Альтаиром, как равный. И то, как он смотрел на него... это нельзя было описать словами. Так он не смотрел даже на Дамблдора в лучшие времена. В его взгляде была не слепая вера, а сложная смесь из настороженности, благоговейного ужаса и безграничного, почти отчаянного восхищения. Это был взгляд солдата, смотрящего на своего командира. Взгляд спасённого, смотрящего на своего спасителя. И Гермиона, к своему удивлению, могла его понять. Насколько она знала, Гарри всю жизнь был один, брошенный на произвол судьбы. А сейчас появился человек, который не просто мог его научить — он уже учил, и результаты превосходили все ожидания. Её разум, привыкший к логике и анализу, лихорадочно пытался сложить воедино этот невозможный пазл. Он уничтожил три виверны с жестокостью, от которой стыла кровь. Он оторвал человеку руку. Он сломал запястье Дамблдору. Он был монстром. Но... он же бросился на арену, чтобы спасти Гарри. Он исцелил его рану одним движением. Он дал ей артефакт, который защитил её от Непростительного. Он даже дал Дафне место в их группе, когда мог бы просто проигнорировать. Гермионе казалось, что Альтаир, в своей извращённой, жестокой манере, действительно заботится о Гарри. Обо всех них, если на то пошло. Может, именно так и выглядит настоящая забота в его мире? Не тёплые слова и ободряющие улыбки, а жестокие уроки, которые заставляют тебя выжить, и безжалостная сила, которая обрушивается на любого, кто посмеет тебе угрожать. От этой мысли ей стало дурно. Она перевела взгляд на Дафну. Слизеринка шла рядом с ней, сохраняя свою идеальную, аристократическую осанку, но это была лишь оболочка, хрупкая, как тонкий лёд. Она была бледной, а в её обычно холодных, анализирующих глазах застыл отголосок того ужаса, что она испытала на трибунах. Гермиона поняла. Она такая после того, как Альтаир разобрался с вивернами. Неудивительно. Одно дело — с безопасного расстояния наблюдать, как он ломает волю профессоров и уничтожает драконов. И совсем другое — осознать, что этот человек, эта стихийная, неконтролируемая сила, будет твоим мужем. И в этот момент Гермиона, к своему собственному изумлению, впервые с тех пор, как узнала о контракте, испытала к Дафне Гринграсс острую, пронзительную жалость, которая холодком прошла по спине. Она вспомнила тот момент в подземелье, когда Альтаир протянул ей брошь. Это был её выбор. Страшный, возможно, ошибочный, но её. Она взвесила все «за» и «против» и сознательно шагнула под его защиту. А Дафна? Был ли у неё выбор? При всей её хитрости, при всём её уме, она изначально была связана с Альтаиром. Её судьба была решена задолго до того, как она родилась. Её жизнь была не её. Вся её ледяная сдержанность, её идеальные манеры, её отточенная речь — сейчас Гермиона впервые увидела в этом не признак силы, а результат жесточайшей, пожизненной дрессировки, призванной научить ее принимать свою участь. Гермиона вспомнила свои споры о домовиках. Как всё казалось просто. Но теперь, глядя на Дафну, она видела ту же самую картину, только в шелке и бархате. Аристократия, с её древними, нерушимыми контрактами, была такой же формой зависимости. Дафна была не хозяйкой своей судьбы. Она была таким же ресурсом своего Рода, как Локи — ресурсом своего хозяина. От этой мысли ей стало ещё более жутко. Она снова перевела взгляд на Альтаира. Он шёл впереди, абсолютно спокойный, как всегда. Для него ничего не произошло. Будто это не он только что уничтожил трёх виверн, не он оторвал человеку руку и сломал запястье Дамблдору. Он был центром, вокруг которого теперь вращались их искалеченные судьбы, и, казалось, совершенно этого не замечал. Вдруг, на фоне ритмичного стука их шагов по каменным плитам, ее пронзила мысль. Хильда, Ворлак, Альтаир. Все они были магами Цитадели. Её мозг, привыкший к анализу, заработал с лихорадочной скоростью, собирая разрозненные данные в единую, ужасающую картину. Она вспомнила их реакцию на арене. Полное, абсолютное безразличие к «развлечению», которое так восхищало толпу. Ворлак — холодный, отстраненный анализ. Хильда — откровенная, неприкрытая скука. Альтаир — такое же ледяное спокойствие. Они не наслаждались боем. Они не боялись за чемпионов. Они просто... наблюдали. И она вспомнила их действия, когда возникла реальная угроза. Хильда на Чемпионате мира, Альтаир — сегодня. Они не паниковали. Они не злились. Они просто действовали. Без эмоций. Максимально эффективно. Словно они не люди, а оружие, которое выполняет свою задачу. В этот момент в её памяти с оглушительной ясностью всплыло слово, которое он обронил в покоях Дружины. «Ошейник». Гермионе стало холодно. Теперь она поняла. Это был не просто образ. Это было описание их сути. Их не воспитывали. Их ковали. Как мечи. Выжигая всё лишнее — страх, сомнения, жалость, — пока не останется лишь идеальный, безжалостный инструмент для убийства. Она посмотрела на Гарри, идущего рядом с Альтаиром, и её сердце сжалось от нового, леденящего душу страха. Через какие тренировки их провели? Через что они прошли, чтобы стать такими? И неужели это — то будущее, которое Альтаир готовит для Гарри? И, что было ещё страшнее, она почувствовала вес броши у себя на груди и холодную оправу очков на лице. Идеальных, эффективных, бездушных инструментов. Осталось ли в них что-то от них самих? И не пытается ли он сделать то же самое с ними? *** Дафна шла вместе со всеми по гулким, пустым коридорам, и эхо их шагов было единственным звуком в застывшем замке. Она до сих пор не отошла от произошедшего на арене, но шок уже уступил место холодному анализу. Самый главный вопрос, который её мучил: что Альтаир будет делать с яйцом виверны? И почему его соратники так этого испугались? Второй вопрос был не менее интригующим. Почему они идут этим путём? Судя по гобеленам и статуям, это был маршрут в гостиную Гриффиндора. Когда Грейнджер тащила её в прошлый раз, она не запомнила дорогу, так как была занята другими мыслями, но что-то знакомое в этих коридорах было. Зачем ему вести их всех через вражескую территорию? — Куда мы идём? — не выдержав, спросила она, обращаясь к Альтаиру. Он, не сбавляя шага, просто ответил: — У Гарри сегодня не только битва с виверной. Он должен научиться справляться с проблемами не только силой. Дафне стало интересно. Это был не просто ответ. Это был урок. Урок стратегии, который он преподавал своему ученику прямо сейчас. Она видела, что он сделал с Поттером за одиннадцать дней. Она, пусть и неохотно, признавала, что Блэк может быть очень эффективным учителем. Судя по измученному виду Поттера, цена за эту эффективность была высокой, но результат был налицо. Ей было интересно, что будет дальше. Когда они подошли к портрету Полной Дамы, из-за него уже доносился приглушённый гул. Альтаир назвал пароль, и портрет отъехал в сторону. На Дафну обрушилась волна шума, тепла и запахов еды. Праздник шёл полным ходом. Ей на мгновение стало физически противно. Она окинула взглядом толпу. Лица, искажённые громким смехом, размахивающие руками студенты, атмосфера показного, почти истеричного веселья. Она вспомнила, как эти самые люди ещё недавно шептались за спиной Поттера, как оставляли его одного, когда не было Альтаира. У них в Слизерине был клубок змей, но их яд был честнее. Они были хищниками, но они были верны своей стае. Драко Малфой сейчас был презираем на факультете, но никто из слизеринцев не позволял себе демонстративно кричать об этом. Эти же... эти «смелые» гриффиндорцы были хуже. Они были трусливыми шакалами, которые презирали слабого и лебезили перед сильным. Они открыто насмехались над Поттером, а теперь праздновали его победу, как будто ничего не случилось, надеясь примазаться к его новой, пугающей славе. Когда они вошли, на Дафну обрушилась стена шума и хаоса. Громкий смех, крики, запах еды и эля. Она инстинктивно напряглась, готовясь к враждебным взглядам. Но в тот же миг Альтаир сделал едва заметное движение, переместившись так, чтобы его фигура слегка загораживала её от остальной комнаты. Шум, казалось, стал тише, а сотни взглядов, устремлённых на них, больше не впивались в неё с такой силой. Его присутствие было как невидимый щит. И, к своему огромному, невыносимому раздражению, она почувствовала, как по телу на мгновение разливается приятное тепло защищённости. Она ненавидела это чувство. Тем временем шум в гостиной достиг апогея. Гриффиндорцы, увидев своего чемпиона, обрушили на Поттера шквал бурных, восторженных поздравлений, хлопая его по плечам. Альтаир просто стоял в стороне, молча «наблюдая». И тут вперёд, расталкивая толпу, вылез Рон Уизли. Дафна не сдержалась и поморщилась. Его лицо было красным, улыбка — натянутой до ушей, а в глазах, как она заметила, пылала не радость за друга, а какая-то отчаянная, голодная нужда во внимании. — Гарри, дружище! Ты был крут! — заорал он, хлопая Поттера по плечу с такой силой, что тот пошатнулся. — Где ты так научился?! Ты должен нам тоже показать, как так делать! Кто бы ни кинул твоё имя в Кубок, он точно не ожидал от тебя такого! Дафна заметила, как лицо Гарри, до этого выражавшее смесь гордости и шока, помрачнело. Она также увидела, как близнецы Уизли, стоявшие в стороне, не поддержали своего брата, а наоборот, обменялись быстрым, напряжённым взглядом, словно понимали, что он сейчас совершит роковую ошибку. Тем временем Уизли, кажется, ничего не замечая, продолжал. Он заметил её. Его фальшивая улыбка исчезла, сменившись уродливой гримасой ненависти. Он ткнул в неё пальцем, и Дафна с отвращением увидела, как с его губ летят капельки слюны. — А что ОНА тут делает?! Слизеринцев не приглашали! Что, увидели, как наш Гарри… Что он хотел сказать дальше, уже никто не узнал. Гарри Поттер двинулся. Это не было похоже на рывок в гневе. Это было плавное, размытое движение, лишённое всякой суеты, хищное в своей эффективности. С той же неестественной скоростью, с какой он двигался на арене, он сократил расстояние между собой и Уизли. Раздался глухой, влажный хруст, и Рон, взвизгнув от боли и шока, рухнул на пол, зажимая руками разбитый в кровь нос. В гостиной воцарилась мёртвая, оглушительная тишина. Праздник умер. Гарри стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на своего бывшего друга сверху вниз. Его лицо было лишено ярости. На нём была лишь холодная, смертельная усталость. Дафна смотрела на него, и её мозг, привыкший к изящным словесным дуэлям и скрытым интригам, с трудом обрабатывал эту сцену примитивного, варварского насилия. Но в то же время... она не могла не отметить его эффективность. — Дорогой мой «друг», — с ледяным сарказмом произнёс он. — Это было последнее одолжение, которое я тебе сделал. После этого он повернулся ко всем остальным, и его зелёные глаза горели холодным, чужим огнём. — Она, — он кивнул в сторону Дафны, — сделала для моей подготовки больше, чем любой из празднующих здесь. Кто из вас мне поверил, когда моё имя вылетело из Кубка? Всё, что вы делали, — это обвиняли меня в обмане и шептались за моей спиной. А эти люди, — он обвёл жестом Гермиону, Дафну и стоявшего рядом с ними Альтаира, — мне помогли. Гермиона всегда была на моей стороне. Мисс Гринграсс помогла мне в меру своих возможностей. Альтаир... он показал мне, кто я есть на самом деле. По мере того, как он говорил, Дафна почувствовала это. Лёгкое, едва уловимое давление. Тьма в углах комнаты, казалось, начала колебаться. Это была неконтролируемая, сырая, хаотичная магия, выплёскивающаяся наружу вместе с его словами. Ничто по сравнению с холодным, сфокусированным давлением Блэка, но она ощущала это. Но ощущение тут же пропало. Она почувствовала, как на её плечо на долю секунды опустилась невидимая тяжесть, а затем — абсолютное спокойствие, отсекающее её от хаоса. Она бросила быстрый взгляд на Альтаира. Он не шелохнулся, его лицо было как всегда безэмоционально, но она поняла, что он только что защитил их обеих. Грейнджер и её. Это было инстинктивное, почти бессознательное движение, реакция на малейшую угрозу тем, кого он считал своими. Сделав это, он, не меняя выражения лица, снова полностью сосредоточил своё «внимание» на Гарри. Тем временем Гарри продолжал, его голос звенел в тишине. — Нет больше Гарри Поттера, которого вы знали! Мне надоело быть то героем, то обманщиком, то новым тёмным лордом! Я — Наследник Поттер! И отныне я буду защищать только своих друзей и союзников. Невзирая на методы. Дафна смотрела на него, и в её холодных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на уважение. Да, это было неуклюже. Эмоционально. Слишком много гриффиндорской ярости. Но суть... суть была верной. Он публично отрёкся от толпы, назвал своих союзников, заявил о своём статусе и установил свои правила. Он вёл себя как аристократ, защищающий свою территорию. Как истинный Наследник. Задатки, определённо, были. Рон, всё ещё сидя на полу и зажимая нос, из которого текла кровь, поднял на Гарри полный ненависти и отчаяния взгляд. Его голос был сдавленным, срывающимся хрипом, в котором смешались слёзы и ярость. — Ты становишься таким же, как он! — прохрипел он, указывая на Альтаира дрожащим пальцем. — Он тебя отравил! Ты становишься тёмным, Гарри! Ты отвернулся от своих настоящих друзей! От меня! От своей семьи! Ради них?! — он обвел взглядом Альтаира и Дафну. — Ради этого монстра и этой слизеринской змеи?! Гарри с презрением посмотрел на него сверху вниз. Он дал ему выговориться, выплеснуть всю свою желчь. И когда Рон замолчал, задыхаясь, в наступившей тишине голос Гарри прозвучал спокойно и оттого ещё более жестоко. — Дорогой мой «настоящий друг», — он произнес эти слова с таким ледяным, отточенным сарказмом, что, как подумала Дафна, даже Снейп мог бы у него поучиться. — Во мне течёт кровь Блэков и Поттеров. Я с рождения был тёмным, просто не знал этого, слушая такой мусор, как ты. Ты ведь не жаловался на это, когда втихую питался моей магией, не так ли? По гостиной пронесся судорожный вздох. Дафна увидела, как побледнели близнецы Уизли. Они поняли. Остальные гриффиндорцы растерянно смотрели то на Рона, то на Гарри, не понимая смысла обвинения, но чувствуя его чудовищный вес. — А теперь запомни, предатель крови, — закончил Гарри, и в его голосе не было больше ни ярости, ни усталости, лишь холодная, звенящая сталь. — В следующий раз я не буду тебя останавливать. Альтаир уже оторвал руку одному из вас. Тебе он, возможно, оторвёт голову. И вряд ли в этом мире есть хоть кто-то, кто сможет его остановить, когда он захочет это сделать. Дафна перевела взгляд на Грейнджер. Та выглядела недовольной, ей явно не нравилась эта жестокость. Но она не останавливала Поттера. Она стояла рядом с ним, её челюсть была упрямо сжата. Она сделала свой выбор. Гарри развернулся и, не говоря больше ни слова, в мёртвой тишине подошёл к стене рядом с камином. Камни беззвучно разошлись, открывая знакомую дверь в покои Дружины. Грейнджер, бросив на Рона последний, полный разочарования взгляд, пошла за ним. Альтаир постоял еще мгновение, словно оценивая эффект, который произвел его ученик, а затем тоже двинулся к выходу. Дафна поспешила за ним. Оставаться одной в комнате, полной разъяренных и униженных гриффиндорцев, ей совершенно не хотелось. *** Больничное крыло, обычно — оплот тишины и покоя, гудело, как растревоженный улей. Воздух был тяжёлым от запаха заживляющих зелий, крови и концентрированного, едва сдерживаемого страха. Альбус Дамблдор лежал на больничной койке, и это зрелище само по себе было шокирующим. Вокруг него, создавая неловкую, наэлектризованную толпу, собрались все ключевые фигуры магической Британии и их гости. Судьи Турнира — Каркаров, чьё лицо было пепельно-серым, мадам Максим, возвышавшаяся над всеми, как башня из слоновой кости, Крауч и Бегмен. Деканы — Флитвик, МакГонагалл, Спраут и бледный, как полотно, Снейп. Из Министерства срочно прибыли сам Фадж и Амелия Боунс, глава Департамента Магического Правопорядка, чьё строгое, умное лицо выделялось на фоне общей паники. Мадам Помфри, вся красная от гнева и бессилия, была единственной, кто действовал, а не паниковал. — Руку я прирастила, — отрезала она, обращаясь ко всем сразу, её голос звенел от ярости. — К счастью, этот... этот варвар не использовал тёмной магии. Чистая физическая сила, хоть и нечеловеческая. Через неделю сможет ей пользоваться. А теперь разойдитесь все! Вы мне мешаете! Она повернулась к Дамблдору, и её лицо помрачнело ещё больше. Она несколько минут водила над его сломанным запястьем палочкой, которая издавала тревожный, дребезжащий звук и испускала струйку чёрного дыма. — А вот здесь, директор, всё гораздо хуже, — наконец вынесла она вердикт, и в её голосе звучала смесь профессионального ужаса и мрачного восхищения. — Я не смогу срастить ваши кости в ближайшее время. Это не просто перелом. В травме сидит остаточная магия, очень тёмная и сложная. Она не проклятие, она... она как чернила, которые впитались в саму суть ваших костей. Она будет мешать любым чарам или зельям исцеления. Она с досадой опустила палочку. — Придётся накладывать гипс и ждать, пока заживёт само. По-маггловски. Несколько месяцев, не меньше. Дамблдор тяжело вздохнул, чувствуя, как волна унижения обжигает его изнутри. Гипс. Он, Альбус Дамблдор, будет ходить в гипсе, как обычный человек, потому что магия четырнадцатилетнего мальчишки оказалась сильнее всех целительных искусств Хогвартса. Он ожидал этого. Наследник Блэк предупреждал, что сломает что-то, что не получится восстановить магией. И, как он уже не раз доказывал, своё слово он держит. Дамблдор прислушался к разговору, который, набрав силу, уже кипел вокруг него. Первым, как и ожидалось, сорвался Каркаров. — Он безумец! Психопат! — громко возмущался он, размахивая руками. — Он напал на меня просто так! А теперь это... — он указал на покалеченного Дамблдора. — Его нужно остановить, Альбус! Пока он не перебил нас всех поодиночке! — И что вы предлагаете, директор Каркаров? — раздался спокойный, ледяной голос Амелии Боунс. Она стояла, скрестив руки на груди, и её монокль холодно блеснул в свете магических ламп. — Арестовать его? — Да! Немедленно! — Это невозможно. Британский аврорат не располагает силами, способными его остановить. Он обезвредит всех нас, даже не вспотев. — Но наши авроры — лучшие в мире! — слабо возразил Фадж. — Наши авроры, министр? — она перевела взгляд на Фаджа, который вздрогнул. — Даже если бы они не паниковали, скоординированная атака отряда на одну виверну заняла бы в лучшем случае минут семь. Четыре сорвавшиеся с цепи? Это не инцидент. Это катастрофа, которую никто не смог бы предотвратить. Она снова повернулась к Каркарову. — Ваш лучший чемпион, Крам, которого вы так расхваливали, десять минут осыпал заклятиями зверя, который был прикован цепью, просто чтобы случайно попасть ему в глаз, схватить яйцо и сбежать. А этот мальчик, — её голос стал тише и весомее, — уничтожил три виверны за шесть секунд. А потом ещё и поднял нежить из них. А если он начнёт набирать сторонников и обучать их? За одиннадцать дней он натренировал четырнадцатилетнего Поттера до уровня, который превосходит трехлетнюю подготовку в академии авроров. Сами-Знаете-Кто на пике своей силы не демонстрировал такой хирургической эффективности. Против него у нас были шансы. Против этого — у нас нет ничего, будут только неоплаченные счета за похороны. — Но это же великолепное дуэльное мастерство! — пискнул профессор Флитвик, который до этого молча слушал. Он, как чемпион дуэлей, пытался вписать увиденное в знакомую ему систему. — Такая скорость, такая точность... Грозный Глаз Грюм, сидевший в углу, хрипло, надсадно рассмеялся. Звук был похож на скрежет камней. — Это не дуэлянт, Филиус. Это идеальный боевой маг, созданный для того чтобы подавлять и уничтожать, бой с ним это не бой с человеком. Амелия тут же повернулась к нему, её глаза загорелись профессиональным интересом. — Ты видел его в деле, Аластор? Сражался с ним? Какие у него слабости? — Слабости? — Грюм снова хрипло рассмеялся, и его магический глаз с безумным скрипом завращался в глазнице. — Нет у него слабостей. Это была не дуэль. Это был урок. Я сражался с его фантомом, с идеальной, осязаемой иллюзией, которая знала все мои приемы и отвечала на них с безупречной точностью, пока он, должно быть, пил чай у меня за спиной. А потом он прошёлся по каждой моей ошибке с холодной точностью хирурга. Я бы не поставил и кната на весь Аврорат против него одного. В больничном крыле воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Слова Грюма, произнесённые с авторитетом ветерана, были окончательным приговором. Фадж, молчавший до этого, не выдержал. Он не мог осмыслить масштаб магической угрозы, но он прекрасно понимал угрозу политическую. — Мы должны что-то сделать! — выпалил он, его лицо было красным от смеси страха и возмущения. — Когда это попадёт в газеты, народ нас линчует! Паника! Хаос! Может... может, мы скажем, что Блэк сам выпустил этих виверн, чтобы потом героически их остановить? Получить поддержку народа? Мы можем напечатать это в «Пророке»! Дамблдор содрогнулся. Он посмотрел на министра магии, и в его взгляде была смесь ужаса и отвращения. — Корнелиус, заткнитесь! — его голос, обычно спокойный, прозвучал резко и властно, заставив Фаджа отшатнуться. — Вы хоть понимаете, что вы предлагаете?! Вы пытаетесь играть в политические игры с силой природы! Он с трудом приподнялся на локте, его лицо было бледным, но решительным. — Ему плевать на «Пророк», на общественное мнение и на вашу репутацию. Мы только что видели, как он оторвал человеку руку за неосторожное слово. Как он сломал мне запястье за то, что счёл моей ошибкой. А теперь представьте, что он сделает с министром магии, который попытается оклеветать его в газетах. Он не будет писать опровержение, Корнелилиус. Он просто придёт в Министерство и сотрёт его с лица земли, вместе со всеми, кто окажется внутри. Он обвёл взглядом потрясённые лица. — И это только он. Не забывайте, их здесь трое. И как бы Наследник Блэк ни был силён, Мастер Ворлак — его командир. И он сильнее. Вы спровоцируете одного, и вы получите их всех троих. Вокруг побледнели все. Они не привыкли, что Дамблдор кого-то боится. Они привыкли, что он — решение всех проблем. А теперь он, их лидер, лежал на больничной койке и говорил им, что проблема нерешаема. Фадж неуверенно продолжил, цепляясь за последнюю соломинку, за единственную известную ему тактику. — Но я слышал, что Цитадель — это сборище наёмников... Возможно, мы сможем перекупить кого-то из них? Нанять других, чтобы они разобрались с... этими? Дамблдор издал тяжёлый, усталый вздох, в котором звучало отчаяние от этой непроходимой глупости. Он посмотрел на министра так, как смотрят на ребёнка, который предлагает потушить пожар, плеснув в него бензином. — Да, обычно так и есть. Но вы не понимаете. Вы представляете себе масштаб разрушений от такой битвы? Сражение двух магов уровня Блэка — это гарантированное уничтожение магической Британии. А битва двух отрядов, подобных их... — он помолчал, обводя всех тяжёлым, полным боли взглядом. Его голос стал тихим, почти шёпотом, отчего его слова прозвучали ещё страшнее. — Вы хотите превратить наш мир в медленно умирающую пустыню, населённую горсткой выживших? Потому что именно это и произойдёт. Даже если что-то уцелеет после самой битвы, остаточная магия — их магия — закончит то, что не сделали они. Она отравит землю, исказит саму реальность. Победителей в такой войне не будет, Корнелиус. Только руины. Он с трудом, морщась от боли, сел на кровати, его лицо было серым от усталости. — Так что я настоятельно рекомендую просто подождать. Наследник Блэк пока не выдвигал никаких требований, кроме уважения к нему и тем, кого он выделил. Он медленно, с унизительной неловкостью, поднял свою руку в белом, маггловском гипсе. — Я свой урок усвоил. *** Они вчетвером сидели в гостиной Дружины. Тишина, царившая здесь, была оглушительной после хаоса в гриффиндорской башне. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на их молчаливые фигуры. Гарри отходил от прошедшего дня. От первого серьёзного боя. От того, что сделал Альтаир. От наглой выходки гриффиндорцев и своего собственного, холодного ответа. Это всё было слишком. — В целом, ты неплохо справился, — нарушил тишину спокойный голос Альтаира. Он сидел в кресле напротив, абсолютно расслабленный. — Бой с виверной был проведён чисто и эффективно. Он сделал паузу, и его тон стал жёстче. — А вот сцена в гостиной... Результат превосходный, ты установил доминирование. Но твой метод был грязным. Ты действовал на эмоциях, раскрыл противнику свои болевые точки и потратил лишнюю энергию. Эмоции — это оружие, которое твой враг использует против тебя. Ты сам дал ему это оружие. И что ещё хуже, ты начал терять контроль над своей магией. Альтаир повернул голову в сторону девушек. — Твоя магия сейчас — это сырой, нестабильный изотоп. Выброс, подобный тому, что был сегодня, мог оставить на них ожоги, которые не лечит ни один здешний целитель. Если они будут рядом, это недопустимо. Гарри почувствовал, как его щёки заливает краска стыда. Это была не просто критика, это было обвинение в халатности, которое в Цитадели, как он начинал понимать, было хуже любого преступления. Он посмотрел на Гермиону и Дафну. Он ожидал увидеть страх, но вместо этого увидел на их лицах сложное выражение — смесь раздражения от того, что их считают «хрупкими», и неохотной признательности за его заботу. — Но ты был великолепен, Гарри! — горячо вмешалась Гермиона, очевидно, пытаясь сменить тему. — Просто невероятен! Даже Ворлак и Хильда сказали... они сказали, что если ты будешь тренироваться в том же темпе, то через пятнадцать-двадцать лет сможешь получить ранг Мага в Цитадели! Гарри не заметил, как при этих словах Гермиона обеспокоенно на него посмотрела. Он был слишком опьянён похвалой. Ранг Мага Цитадели! Как Альтаир! — Правда? — с восторгом переспросил он. — Я бы очень этого хотел! — Нет. Слово, произнесённое Альтаиром, было тихим, но оно прозвучало в комнате как удар колокола. Весь его расслабленный вид исчез. Он сел прямо, и от него повеяло ледяным холодом. Его лицо превратилось в суровую, непроницаемую маску. — Я взял тебя в ученики как боевого мага. Я сделаю тебя сильнее, чем кто-либо в этом мире. Но я не готовлю тебя для Цитадели. Никогда. Гарри растерянно посмотрел на него. — Но... почему? Что в этом плохого? Альтаир горько, беззвучно усмехнулся. — Что в этом плохого? Ты хочешь умереть где-нибудь в Хаосе, и чтобы от твоей души не осталось даже эха для перерождения? Хочешь всю жизнь быть цепным псом, палачом для неугодных и живым щитом для тех, кто тебя ненавидит и презирает тебя за их защиту? Он подался вперёд, и его голос стал тихим, почти шёпотом, отчего его слова впивались в сознание, как осколки льда. — Цитадель — это ужасное место, Гарри. Там не выживает никто, кто хоть на мгновение позволит себе слабость. Там нет братства. Каждый готов перегрызть глотку другому за лишний ранг, за более выгодную миссию. Тебя прибьют свои же при первой же ошибке. Гарри и Гермиона смотрели на него в шоке. Но Гарри, все ещё опьянённый своим успехом, не мог в это поверить. Он видел перед собой силу, эффективность, победу. — Ты преувеличиваешь... Альтаир замолчал. На его лице отразилась глубокая, вселенская усталость. Он понял, что слов недостаточно. Молча, без единого слова, он поднялся. Одним плавным движением он снял с себя свой плащ, а затем и рубашку. Гермиона и Дафна мгновенно покраснели и отвернулись, их аристократическое и гриффиндорское воспитание взбунтовалось против такой неуместной демонстрации. Но Гарри смотрел, застыв от ужаса. Торс Альтаира был бледным и гладким, без единого изъяна, кроме двух чудовищных исключений, которые выглядели на его совершенной коже как богохульство. Прямо в центре груди, над сердцем, был уродливый, рваный рубец, словно что-то изнутри пыталось вырваться наружу, разрывая плоть. — Это, — спокойно, как будто показывая карту, произнёс Альтаир, указывая на шрам на груди. Его голос был ровным, отстранённым, как у лектора.— Оставил на память мой лучший друг. Когда ему приказали. Услышав это, Гермиона и Дафна, забыв о стыде, резко обернулись. Их лица были бледны от шока. Затем он повернулся, показывая левую сторону. Ужасные, грубые шрамы шли у самого основания шеи. Это была не просто рана. Это был след от сорванного ошейника, от попытки обезглавить. — А это, — его голос оставался таким же ровным, — постарался сделать мой родной младший брат. Тот самый, для защиты которого я и вступил в Орден, выбрав Цитадель. Он пытался меня обезглавить. Сразу после того, как вырвал мне глаза. Дафна, Гарри и Гермиона сидели в абсолютном, гробовом молчании. Гарри не знал, о чём думают девушки, он видел лишь, что они были бледны, как смерть. Его собственный мир рухнул. Семья, братство — слова, которые были для него священны, только что были осквернены и втоптаны в грязь. Альтаир говорил об этом спокойно, не крича, не жалуясь, как будто это происходило не с ним. Он просто указывал на факты, высеченные на его собственном теле. — И брат, и «лучший друг» были магами Цитадели, Гарри. Добро пожаловать в наше братство. Альтаир спокойно надел рубашку, а затем и плащ, снова скрывая свои увечья под безупречной тканью. Он посмотрел в сторону Гарри. — Ты думаешь, раз я убил и воскресил тебя пару раз, то ты можешь всё. Это эйфория новичка. Но в Цитадели будет хуже. Тебя могут убить, но не факт, что воскресят. Не встал вовремя — значит, не справился с болью. Не успел увернуться — значит, не развил инстинкты. Невыполнение норматива по восстановлению классифицируется как системная слабость. А слабые ресурсы списываются. Он сел в своё кресло, и его голос стал ещё тише, почти академическим. — Чтобы выжить там, каждый из нас носит «Маску Цитадели». Это не артефакт. Это ментальная конструкция, которую вбивают в твоё сознание годами. Она помогает отделять. В бою — она запирает страх и жалость, оставляя лишь холодный расчёт. В обычной жизни — она не даёт тебе сойти с ума от того, что ты сделал по приказу. Это костыль, который отбрасывают, когда достигают ранга Мастера, доказывая, что твой разум достаточно силён, чтобы выдержать всё без него. Если маска сорвётся, тебя сразу списывают и устраняют. Он сделал паузу, и его следующие слова прозвучали, как приговор. — Моя треснула ещё тогда, с «другом». Но я удержал контроль. А потом мой брат... он её доломал. Окончательно. Большинство на моём месте сошли бы с ума или были бы немедленно «списаны». Но я смог удержать контроль, даже без неё. Поэтому Хронос решил провести эксперимент. Он обвёл их своим незрячим взглядом. — Он хочет посмотреть, можно ли функционировать без Маски. Можно ли жить и остаться эффективным оружием. Так что это испытательный полигон и карантин. А Ворлак здесь наблюдатель и палач. Если Хронос решит, что я стал слишком опасен, Ворлак получит приказ «списать» меня. И он его выполнит, не колеблясь ни секунды. Если я провалю тест... он приведёт приговор в исполнение. После этого рассказа он замолчал. Тишина в комнате была тяжёлой, как свинец. Наконец, он снова заговорил, и его голос был полон такой глубокой, вселенской усталости, что у Гарри защемило в груди. — Я сделаю тебя сильнейшим в этом мире, Гарри. Но не проси большего. Не стремись туда. Он повернул голову в сторону Дафны, а потом снова на Гарри. — У тебя сейчас нет семьи. Если ты будешь гнаться за статусом в Ордене, то потеряешь и шанс на нормальную семью в будущем. В тебе будут видеть лишь оружие. Удачную возможность пробиться вперёд. Неважно, насколько сильным ты будешь. Он откинулся в кресле. Разговор был окончен. Гарри сидел, и его мир был разрушен. Всё его детское восхищение силой, его наивное желание стать таким же, как Альтаир, — всё это рассыпалось в прах, столкнувшись с ужасающей ценой, которую за эту силу пришлось заплатить. И в его голове эхом прозвучали слова Альтаира, сказанные так давно, но понятые только сейчас: «За каждый талант, за каждую крупицу силы надо платить». *** После рассказа Альтаира некоторое время стояла тишина. Оглушительная, давящая, наполненная образами, от которых хотелось закричать. Гарри сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его лицо было пепельно-серым. Дафна застыла, её идеальная осанка казалась хрупкой, а в глазах застыл ужас. Но Гермиона почти не замечала их. Всё её существо было сфокусировано на Альтаире. Она пыталась осмыслить то, что только что услышала. Она не могла. Просто не могла. Её разум, привыкший к логике и порядку, отказывался принимать эту информацию. Предательство друга по приказу. Родной брат, вырвавший ему глаза. Такая жестокость не могла быть в мире. Это было за гранью, за пределами всего, что она читала в самых тёмных книгах. Она смотрела на его тёмную повязку на глазах и её стала поглощать волна горячей, острой жалости. Ей хотелось подойти, что-то сказать, как-то помочь, утешить того сломленного ребёнка, которым он, без сомнения, когда-то был. Она представила его — маленького, одинокого, преданного всеми. Этот образ был таким пронзительным, таким болезненным, что у нее защипало в глазах. Но она заставила себя остановиться. Её новый, прагматичный, выкованный последними неделями ум кричал ей, чтобы она не смела этого делать. Альтаир не раз говорил, что презирает слабость. Что неудивительно, при том, как он рос. Он не оценит жалость. Он воспримет её как оскорбление, как попытку поставить себя выше него, как проявление той самой слабости, которую он выжигал из себя и из Гарри огнем и болью. Он не просил сочувствия. Он делился фактами. Жестокими, чудовищными, но фактами. И отвечать на них эмоциями было бы... неправильно. Ошибочно. Она с усилием воли подавила в себе этот гриффиндорский порыв. «Нет, — сказала она себе, ее ногти впились в ладони. — Не жалость. Уважение. Это единственное, что он примет». Она заставила себя посмотреть на него не как на жертву, а как на выжившего. И от этого осознания ей стало ещё страшнее. Потому что, чтобы выжить после такого, нужно было стать чем-то большим, чем просто человек. Тишину, тяжелую и гнетущую, нарушил голос Альтаира. — Вопросы. Это был не вопрос, а приказ. Он прозвучал в тишине комнаты, как щелчок хлыста, заставив Гермиону вздрогнуть. Она посмотрела на него. Он сидел в кресле, спокойный и непроницаемый, словно не он только что вывернул свою душу наизнанку, показав им свои самые уродливые шрамы. В его голосе не было и тени эмоций. Он просто открыл протокол для следующей фазы — допроса. У неё в голове роились сотни вопросов, которые обжигали ей язык. Что они с тобой сделали? Кто был твой брат? Тебе было больно? Но она заставила себя проглотить их. Это были вопросы, рождённые из жалости. А она уже решила, что не будет его жалеть. Жалость — это слабость. Оскорбление для того, кто смог выжить в таком аду. Вместо этого её аналитический ум ухватился за единственную нить, за которую можно было потянуть, не рискуя быть обвинённой в сентиментальности. За логику. — Я пытаюсь понять твою логику, — начала она, и её голос, к её собственному удивлению, прозвучал тихо, но твёрдо. Она почувствовала на себе удивлённые взгляды Гарри и Дафны. — Жестокость уничтожения виверн очевидна. Это была защита. Но нападение на Уизли и Директора... это выглядит как потеря контроля. Как эмоциональный срыв. Как то, что ты сам презираешь. В чём была тактическая цель? Не расценят ли тебя опасным за это? Альтаир на мгновение замолчал, слегка склонив голову, словно оценивая её вопрос. Гермиона увидела, как на его губах появилась тень одобрительной усмешки. Она задала правильный, логичный вопрос. — Виверн я убил не жестоко, а быстро, — ровно ответил он, его голос был голосом наставника, объясняющего сложную, но очевидную теорему. — Самым эффективным способом. Промедление и попытки их усыпить, как делала Делакур, могли стоить жизней зрителям. Что касается предателя крови... — его голос стал холоднее, — у них есть только один способ контролировать свою Метку. Страх. Не просто страх наказания. А первобытный, животный ужас за свою собственную жизнь, который проникает в кости. Я дал ему этот страх. Я не просто наказал его. Я его откалибровал. Теперь он дважды подумает, прежде чем снова проявить свою гнилую натуру. Гермиона слушала, и её охватывал ужас. Не от его жестокости, а от его логики. Она была чудовищной, но безупречной. Он повернулся в её сторону. — А Дамблдор — Маг Маяка. Они — политики. Интриганы. Они не понимают язык силы, они понимают язык демонстрации силы. Представь, что имеешь дело с хитрым торговцем. Если он предлагает тебе гнилой товар, а ты просто вежливо отказываешься, он предложит тебе другой, ещё хуже. Но если ты в ответ сожжёшь его лавку дотла, он больше никогда не подойдёт к тебе со своими предложениями. Мой ответ был не потерей контроля. Это был единственный язык, который он понимает. Он откинулся в кресле, его тон стал безразличным. — Ворлаку и Хроносу наплевать на такие мелочи. Мой тест — это умение контролировать себя и выполнять задачу. И я не собираюсь менять свои методы только из-за того, что меня могут «списать». — Я подозревала, что Дамблдор связан с Маяком, — тихо, почти про себя, произнесла Дафна, и в её голосе звучало тёмное удовлетворение от подтверждения своих догадок. — Но у меня не было доказательств. — Я информирован о всех из Ордена в этом мире, — безразлично бросил Альтаир. — Дамблдор один из них. Его миссия — контролировать этот осколок. Он не хороший и не злой. Он — менеджер. А вы все, — он обвёл их своим незрячим взглядом, — его ресурсы. Слова Альтаира повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Менеджер. Ресурсы. Гермиона почувствовала, как её мир, который, как ей казалось, уже был разрушен, снова треснул, рассыпаясь на ещё более мелкие, уродливые осколки. Тишину нарушил спокойный, ледяной голос Дафны. Она, в отличие от Гермионы, уже, казалось, обработала предыдущее откровение и перешла к следующему пункту в своём ментальном списке. Она перехватила инициативу, смещая фокус с философии на тактику. — Давай проанализируем факты, Альтаир, — произнесла она, глядя прямо на него. Её голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Начинается хаос, который никто не мог предвидеть. Но ты, — она сделала акцент, — ты не был удивлён. Ты был готов. В результате этого хаоса ты получаешь то, что, очевидно, было тебе нужно — настоящее яйцо Хвостороги. Слишком много идеальных совпадений. Она подалась вперёд, и в её глазах блеснула сталь. — Поэтому я спрашиваю прямо: это ты выпустил виверн? Чтобы создать эту возможность и забрать свой приз? Гарри и Гермиона в шоке уставились на него. Эта мысль, такая чудовищная и в то же время такая... безупречно логичная с точки зрения Слизерина, им даже не приходила в голову. Они видели в нём спасителя. А Дафна видела кукловода. Альтаир усмехнулся. В его усмешке не было злости. Гермиона, к своему удивлению, увидела в ней нотку искреннего, почти профессионального одобрения, как будто учитель был доволен особенно проницательным вопросом ученика. — Мне нравится, как ты мыслишь, Гринграсс. Холодно и цинично. Наконец-то хоть кто-то в этой школе использует голову по назначению. Но нет. Он покачал головой, и его усмешка сменилась выражением лёгкого презрения. — Создавать такой балаган ради одного яйца? Это не мой стиль. Мои операции тихие и точные. Этот хаос... он вульгарен. А яйцо... с яйцом мне просто повезло. Я увидел возможность и воспользовался ею. Он сделал паузу, и его лицо снова стало холодной, серьёзной маской. — Виверн выпустил Барти Крауч. Имя прозвучало в тишине комнаты, как удар. Гермиона растерянно моргнула. Крауч? Суровый, правильный глава Департамента? Зачем? — И в этом, — Альтаир на мгновение умолк, его челюсти сжались, — есть и моя частичная вина. Я предупредил Дамблдора о такой возможности прямо в палатке. Барти, очевидно, услышал это. Видимо, моя идея показалась ему настолько хорошей, что он не смог сдержаться. Я недооценил решимость идиота действовать немедленно. Моя ошибка в оценке противника. Гермиона смотрела на него, ошеломлённая. Он говорил это не с сожалением. Не с раскаянием. А с холодной злостью на самого себя. С злостью командира, который допустил тактический просчёт. Он не извинялся. Он проводил разбор проваленной операции. И это было страшнее любой жестокости. Это было подтверждением её догадки. Он действительно был не человеком, а оружием, которое постоянно анализировало и совершенствовало свою смертоносную эффективность. Гермиона была ещё больше сбита с толку. — Но зачем?! — не выдержала она. — Зачем судье Турнира, главе Департамента, делать такое? В чём смысл? — Это был не он, — спокойно ответил Альтаир. — Это был его сын. Барти Крауч-младший. Один из самых верных Пожирателей Смерти. И это он бросил имя Гарри в Кубок. Пока Гермиона пыталась осмыслить это новое, чудовищное откровение, Дафна, как всегда, нанесла свой точный, холодный удар. — Откуда ты знаешь? Альтаир расслабленно откинулся в кресле. — От Каркарова, Снейпа и остальных несёт тем же магическим следом на руке, что и от нашего «Грюма». Но от него одного исходил двойственный след, словно от постоянно действующего Оборотного зелья. Этого было достаточно, чтобы заинтересоваться. Поэтому во время нашей «дуэли» я его расспросил. Гермиона не выдержала. — Но мы все были там! Мы бы заметили расспрос! Альтаир саркастически усмехнулся. — Вы все попали под мою иллюзию. Вы видели то, что я хотел, чтобы вы видели — захватывающий поединок. А пока шёл этот бой, я считывал память лже-Грюма, а затем просто заменил ему воспоминания о нашем коротком разговоре. Гермиона уже даже не удивилась. Она просто устало кивнула. Маги Цитадели. Они были на другом уровне. На совершенно другом, непостижимом уровне. — Кстати, — как бы невзначай добавил Альтаир. — Именно поэтому Хильда и Ворлак были так напряжены на Чемпионате. Они заметили пустое место в ложе, на месте Крауча-старшего. Место, которое кто-то занимал, будучи под мантией-невидимкой. Теперь я знаю, что это был он. Наблюдал. Гермиона, осознав весь масштаб заговора, вскочила на ноги. — Мы должны что-то делать! — её голос звенел от паники. — Там, в замке, Пожиратель Смерти! А настоящий Грозный Глаз Грюм? Он в плену, или, может, мёртв! Мы должны немедленно рассказать Дамблдору! — Действуй, — с ленивым безразличием предложил Альтаир. Гермиона аж замешкалась от этого. Она ожидала запрета, спора, но не этого. Она чувствовала, что её сейчас отчитают, как глупую девочку. — И что он сделает? — продолжил Альтаир. — Ничего. Ему это невыгодно. Провал системы безопасности — это его провал. Он, скорее всего, обвинит нас с тобой, чтобы сохранить лицо. Настоящий Грюм, скорее всего, жив. Для Оборотного зелья нужен постоянный биоматериал. Но это — человек Дамблдора. Его ресурс. Его ошибка. Пусть сам и разбирается. — Но... но мы должны спасти Гарри! Устранить эту проблему! — в отчаянии воскликнула она. Альтаир спокойно посмотрел на неё, и его голос стал тише, словно он делился неприятной, но необходимой тайной. — Барти Крауч-младший действует по приказу Волан-де-Морта. Или, как его настоящее имя, — он сделал паузу, давая словам набрать вес, — Мага Башни Тома Риддла. Гарри, Гермиона и Дафна застыли в шоке. Волан-де-Морт... Тёмный Лорд, величайшее зло их мира... тоже маг из Ордена? Альтаир усмехнулся их реакции. — А вся ваша война — это был всего лишь его локальный эксперимент. И, должен заметить, не самое худшее, что устраивали маги Башни. Для них всё является экспериментом. Знание превыше всего, даже жизней. Война Риддла была просто его дипломным проектом. Столько смертей. Столько боли. Родители Гарри. Всё это... дипломный проект? — Локальный... эксперимент? — глухо, не веря своим ушам, переспросила Гермиона. Мир, который, как ей казалось, уже был разрушен, рассыпался в пыль. Гарри, до этого молчавший, вскочил на ноги. Его тело дрожало, но не от страха, а от холодной, всепоглощающей ярости. В его голосе не было крика. Лишь звенящая сталь. — Значит, всё это... мои родители... вся война... это были просто их разборки? Разборки за главенство в вашем Ордене? Альтаир медленно повернул голову в его сторону. В наступившей тишине его спокойный голос прозвучал, как треск льда. — Не за главенство, Поттер. За квалификацию. Гермиона непонимающе уставилась на него. Гарри застыл. — Вторая мировая война. Гриндевальд против Дамблдора, — с безразличной методичностью пояснил Альтаир, словно зачитывал страницу из учебника. — Это был их экзамен на ранг Мага. Два перспективных кандидата. Один сектор. Одна проблема. Лучший способ проверить их — это столкнуть их лбами. Победитель получает ранг. Проигравший... становится уроком для остальных. Дамблдор сдал. Гриндевальд — нет. Миллионы трупов неодарённых и тысячи волшебников — приемлемый сопутствующий ущерб. Таков Орден. Гарри рухнул в кресло. Его ярость исчезла, смытая ледяной волной абсолютной, бессмысленной пустоты. Его родители. Их жертва. Его шрам. Вся его жизнь. Всё это было не результатом великой битвы Добра со Злом. Это было... сопутствующим ущербом. Побочным эффектом чьего-то экзамена. Он почувствовал, как мир под ним растворяется, теряя все краски, весь смысл. Гермиона вспомнила легенду, которую рассказывал профессор Биннс. Легенду о мудрых наставниках, благородных защитниках и гениальных учёных. Она подозревала, что это ложь. Но даже в самом страшном сне она не могла предположить, что правда окажется настолько чудовищной, настолько извращённой пародией. Каждая книга по истории, которую она читала, каждая героическая биография — всё это было ложью, пропагандой, сочинённой Вершиной Маяка, чтобы скрыть эту чудовищную, циничную правду. Даже Дафна, привыкшая к жестокости и политическим интригам, была сломлена. Она понимала предательство ради власти, убийство ради выгоды. Но это... это было за гранью. Это была жестокость космического масштаба, жестокость богов, для которых целые миры и народы были лишь фигурами на игровой доске. И она поняла, что даже Альтаир, со всей его пугающей мощью, был лишь продуктом этой чудовищной, безразличной системы. *** Дафна сидела в абсолютном шоке, но снаружи оставалась неподвижной, как ледяная статуя. Она заставила себя дышать ровно, медленно, контролируя каждую мышцу, в то время как внутри неё бушевал хаос. Её взгляд то и дело невольно возвращался к тому месту под одеждой, где у Альтаира были скрыты шрамы. Её разум, привыкший к анализу, лихорадочно прокручивал его слова. Предательство друга по приказу. Родной брат, вырвавший ему глаза... Она пыталась представить это, и её на мгновение охватил приступ тошноты. Если бы Астория... она тут же оборвала эту мысль, с силой выжигая её из сознания. Это была недопустимая слабость. Она пыталась анализировать, не солгал ли он. Но тут же вспомнила его первый разговор с ней, его горькие слова о том, что Судьба не даёт ему шанса на семью. Вспомнила его состояние на Самайне — ту молчаливую, нечеловеческую агонию. Теперь всё встало на свои места. Это был не просто ритуал. Это была пытка. Он не просто вспоминал. Он заново переживал тот момент, когда его брат, которого он пытался защитить, пытался его убить. Неудивительно, что ему было так плохо. А рассказ об Ордене... Её прадед был всего лишь послушником Башни. Всю жизнь она считала это признаком его невероятного интеллекта. Теперь она понимала правду. Ему просто не хватило духа. Не хватило жестокости, чтобы подняться выше в этой иерархии, где предательство было нормой, а убийство — инструментом карьеры. Она почувствовала себя полной дурой. Все её планы на интриги в Министерстве, на тонкие манипуляции чистокровными родами... это были детские игры в песочнице. Она думала, что видит всю доску, а оказалось, что это была лишь одна, ничтожная, пыльная клетка на ней. Но потом, сквозь шок и унижение, начала пробиваться холодная, острая, как игла, мысль. Её контракт. Её брак с Альтаиром. С тем, у кого точно хватит сил и жестокости пробиться на самую вершину этой чудовищной пирамиды. То, что она считала своими цепями, на самом деле могло стать её единственной возможностью. Единственным лифтом на самый верх, в мир настоящей власти. Тишину прервал голос Альтаира. Он сменил тему с той же лёгкостью, с какой переключают рычаг в механизме, словно его предыдущий рассказ не стоил никаких эмоциональных усилий. — Волан-де-Морт — это проблема Гарри, так как у него больше прав отомстить. Когда Гарри будет готов, они сразятся. А пока он не опасен. Ему вначале нужно устранить меня, а для этого, скорее всего, он наймёт кого-то из Цитадели. Но это уже моя проблема. А мы пока будем готовить Гарри. И вас, — он повернул голову в сторону Дафны и Гермионы. Гарри на это лишь решительно кивнул, его лицо было суровым. — Мы с Хильдой уже подготовили всё необходимое, — продолжил Альтаир. Услышав имя этой демоницы, Дафна почувствовала, как внутри поднимается волна иррационального, почти детского раздражения. Ревность. Она с презрением отбросила это слово, эту недостойную эмоцию. Но она была настоящей, острой, и Дафна знала, что он, с его способностями, это чувствует. Она тут же облекла свою ярость в холодную сталь стратегии. Эта потаскуха была не просто любовницей. Она была его доверенным лицом, его партнёром в операциях. Она занимала место, которое по праву должно было принадлежать ей. Это была угроза её положению. — И что же именно вы подготовили? — спросила она, вкладывая в свой голос ровно столько льда, сколько было нужно. Альтаир начал перечислять с безразличием менеджера, зачитывающего отчёт. — Во-первых, мы поставили свои чары защиты на дом и работу родителей Гермионы. Также мы заменили секретаршу на ресепшене в их клинике. Дафна оценила этот ход. Жестоко, но безупречно чисто. Она перевела взгляд на Грейнджер, чтобы увидеть её реакцию, ожидая слезливой благодарности. Но Гермиона побледнела и вскочила на ноги. — Вы её убили?! — закричала она. — За что вы убили Джессику?! Альтаир недоумённо повернул голову на её голос, и на его лице отразилось искреннее, почти детское разочарование. — Зачем мне её устранять? Она мне ничего не сделала. У неё не было ни семьи, ни друзей. Мы просто немного сменили ей внешность, имя, память, и теперь она живёт в Америке, думая, что получила наследство от дальних родственников. Налаживает новую, обеспеченную жизнь. А вместо неё мы поставили болванку человека, запрограммированную выполнять работу и защищать твоих родителей до моего или Хильдиного прибытия. Дафна заметила, как Грейнджер залилась краской стыда. Она ликовала внутри. Превосходно. Грейнджер только что выставила себя истеричной дурой, безосновательно обвинив его в убийстве. В их безмолвной дуэли за его внимание это был чистый выигрыш. — С тобой было сложнее, — продолжил Альтаир, и Дафна мгновенно напряглась, её чувство триумфа испарилось. — Но мы установили защитные чары вокруг Гринграсс-мэнора. Дафна напряглась. Защитные чары вокруг Гринграсс-мэнора? Её отец никогда бы не позволил чужому магу установить что-то в их родовом гнезде. Она приготовилась к худшему — к тому, что он сейчас расскажет, как шантажом или силой заставил её отца подчиниться. Она уже выстраивала в голове несколько вариантов ответных действий. Но Альтаир повернул голову прямо в её сторону, и его голос стал неожиданно... мягче. В нём исчез лёд, уступив место той же отстранённой констатации, с какой он говорил о своих шрамах. — Ни я, ни Хильда не смогли её вылечить. Но мы смогли поделиться с ней достаточным запасом жизненной силы, чтобы её следующий приступ не стал последним. А там... как-нибудь разберёмся. В этот момент мир для Дафны Гринграсс перевернулся. Не страдания других. Не жестокость Ордена. Не демонстрация силы. Эти слова. Они ударили по ней с силой, которой не обладало ни одно проклятие. Её мозг, её холодный, аналитический ум просто остановился. Он говорил об Астории. О её маленькой, хрупкой сестре, чьё проклятие было самым охраняемым и самым болезненным секретом их Рода. Она вспомнила врачей, целителей, их сочувствующие, но безнадёжные взгляды. Вспомнила их вердикт: «Ещё один приступ, и мы ничего не сможем сделать». А он... он просто взял и помог. Не вылечил. Но дал ей шанс. Дал ей время. Самое бесценное, что у неё было. «Это ложь, — отчаянно подумала она. — Это манипуляция. Он нашёл мою главную слабость и теперь использует её, чтобы окончательно подчинить себе». Она ждала. Ждала, когда он назовёт свою цену. Но он молчал. Он просто констатировал факт, как будто говорил о починке протекающего крана. Он сделал это не для того, чтобы получить что-то от неё. Он сделал это просто потому, что мог. Потому что она — и, следовательно, её семья — теперь были частью его ресурсов, которые должны быть в порядке. Эта безличная, почти бюрократическая забота была более сокрушительной, чем любая угроза. Она боролась с этим, но не смогла. Первая слеза, горячая и солёная, скатилась по её щеке. А за ней — вторая. Ей было всё равно, что её видят. Всё её аристократическое воспитание, вся её слизеринская гордость — всё это рассыпалось в прах перед лицом этого одного, простого, невыразимо важного поступка. Астория. Её сестра. Единственный человек, которого она любила без всяких условий. Она боролась с отчаянным, почти животным желанием кинуться к нему, обнять его, просто сказать «спасибо». Она перевела взгляд, чтобы успокоиться, и заметила, как Грейнджер с любопытством, но без злорадства, смотрит на неё. Она не решилась спросить. Но для Дафны всё уже было как в тумане. Она почти не слышала, как Альтаир начал говорить с Поттером, как тот в ярости кричал что-то о лжи Дамблдора и кровных чарах. Она не видела, как они ушли в тренировочный зал. Она просто сидела, глядя на то место, где он был, и пыталась понять. Он помог им. И не предъявил никаких требований взамен. Это не вписывалось в тот образ, который она выстроила. И теперь она не знала, как себя вести. Но чувство благодарности было таким сильным, таким всепоглощающим, что на какой-то момент она подумала, что этот контракт — не просто возможность. Может быть, это что-то большее. И она должна понять его. Не для их игры. А для чего-то другого. *** В тёмной, сырой комнате старого дома Реддлов пахло гниением, пылью и тёмной магией. Барти Крауч-младший, всё ещё в уродливом обличии Аластора Грюма, стоял на коленях перед креслом. Он дрожал. Дрожал не от привычного страха перед Тёмным Лордом, а от остаточного, леденящего душу шока от того, свидетелем чего он только что стал. План был таким простым. Таким изящным. Выпустить виверн, создать хаос, подставить некомпетентного Дамблдора и до смерти напугать Поттера, окончательно сломить его дух перед финальным испытанием. Он ожидал паники, криков, неэффективных заклинаний от авроров. Он был готов насладиться представлением. Он не ожидал этого. — Мой Лорд... — его голос, обычно грубый и хриплый, как у Грюма, сейчас был тонким и срывающимся. — Всё... всё пошло не по плану. В кресле, в ворохе тёмных тряпок, что-то шевельнулось, и в полумраке вспыхнули два алых, нетерпеливых огонька. Он, заикаясь, рассказал обо всём. О том, как Поттер, вопреки всем ожиданиям, справился с Хвосторогой. О том, как остальные виверны вырвались на свободу, как и было задумано. А потом — о нём. О Блэке. Его голос превратился в испуганный шёпот, когда он описывал то, что видел. Он рассказал, как тот за шесть секунд уничтожил трёх драконов. Рассказал про удар, который снёс голову, про цепь, которая разрезала чешую и кости без единого звука, про серебряное пламя, которое было холодным и пожирало огонь. Он рассказал про нежить, про оторванную руку Уизли и сломанное запястье Дамблдора. Закончив свой доклад, он замолчал, не смея поднять глаз, ожидая приговора за провал. Тишина в комнате стала абсолютной, нарушаемая лишь его собственным сбившимся дыханием и тихим, змеиным шипением, исходившим из кресла. Тишина длилась долго. Волан-де-Морт молчал, его рудиментарное тело было неподвижно, и лишь алые глаза горели в полумраке, переваривая информацию. В его сознании не было ни страха, ни удивления. Лишь холодная, звенящая ярость от того, что в его идеальную, многолетнюю партию так грубо и бесцеремонно вмешались. Безвкусица... — пронеслось в его сознании. — Какая вульгарная демонстрация силы. Никакой тонкости, никакого искусства. Они учат их быть молотами, этих псов Цитадели. Видят проблему — и бьют. Никакого понимания деликатного искусства разрушения души, никакого терпения, чтобы сплести паутину страха, которая будет душить врага десятилетиями. Просто мясник с молотом. Он с презрением думал о методах этого Блэка. Удар кулаком, рваные раны... примитивно. Варварство, достойное Цитадели. Но за этим высокомерием, где-то в глубине его существа, шевельнулся укол жгучей, чёрной зависти. Он, которому пришлось пройти через сложнейшие ритуалы, чтобы прикоснуться к бессмертию, видел, как какой-то мальчишка с лёгкостью, почти играючи, распоряжается жизнью и смертью. «И всё же... какая сила. Какая абсолютная, незамутнённая мощь. Уничтожить дракона одним ударом... есть в этом варварстве своя чистота». И, наконец, его холодный, неповреждённый интеллект Мага Башни сделал окончательный, высокомерный вывод. «Но молот — это всего лишь инструмент. Мощный, но глупый. Этот Блэк... он не понимает истинной сути игры. Он видит в Поттере ученика, защищает его. Он не видит его истинного предназначения, его роли как ключа, как жертвы. Он атакует Дамблдора... интересно. Он видит в нём лишь старого, некомпетентного дурака, а не другого игрока. Он слепой щенок, который рычит на всех, кто подходит к его миске, не понимая, кто её наполняет». В алых глазах вспыхнул новый, хитрый огонёк. «Но какой великолепный щенок... Сильный, предсказуемый в своей прямолинейности. Его можно направить. Да... возможно, он не препятствие. Возможно, он — идеальное, невольное оружие. Идеальный таран, который можно направить на хрупкие бастионы Дамблдора, пока я буду заниматься настоящим делом». — Барти. Слабый, шипящий голос разрезал тишину. Крауч-младший вздрогнул и поднял голову, его глаза горели фанатичной преданностью. — Да, мой Лорд! — Этот Блэк... он полезный идиот, — прошипел Волан-де-Морт, и в его голосе слышалось высокомерие Мага Башни, оценивающего грубую силу Мага Цитадели. — Он уже атакует Дамблдора, разрушая его авторитет, делая за нас грязную работу. Нужно лишь слегка подтолкнуть его в правильном направлении. Пусть он и дальше верит, что главный враг — это старый дурак в Хогвартсе. Он сделал паузу, и его алые глаза злорадно блеснули. — Но если он продолжит мешать мне... если его предсказуемая, прямолинейная жестокость станет помехой для моего плана, нам понадобится отвлечение. Сражаться с ним самому — неэффективно. Настоящая власть, Барти, не в том, чтобы побеждать в бою, а в том, чтобы заставить других сражаться за тебя. В его шипении послышалась усмешка. — В этой псарне, Цитадели, всегда найдутся псы, готовые за хорошую цену перегрызть глотку другому псу. Я сам свяжусь с ними, когда придёт время. А ты... ты обеспечишь мне плату. Он зашипел, словно от приступа боли или ярости. — Иди к Люциусу. Напомни ему о его клятвах. Его хранилища станут нашими. Мне нужно золото. Мне нужны артефакты. Услуги Цитадели стоят дорого. Если он будет колебаться... напомни ему, что у его жены кровь Блэков. Возможно, этот новый Блэк заинтересуется судьбой своей заблудшей родственницы, если её муж окажется предателем. Барти Крауч-младший низко поклонился, его глаза горели от понимания и жестокого восторга. — Да, мой Лорд. — А пока — план остаётся в силе. Поттер нужен мне живым. До конца Турнира. Ступай. Барти, не говоря больше ни слова, растворился в тенях, оставляя своего повелителя одного в темноте, наедине с его гениальным, безумным планом. *** Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией. Тяжёлой, древней, как сама Пустота, из которой родились сидящие за этим столом. Они собрались в анклаве чистой тьмы, скреплённой их общей волей. Их истинные формы были скрыты, заменены бесформенными сгустками тени, сидящими вокруг единственного источника света — круглого мраморного стола. Над каждой тенью в воздухе висел тускло светящийся символ, обозначающий их место в Совете: Глаз в Лабиринте, Глаз в Разломе, Глаз в Знаке Бесконечности... Тишину нарушил ровный, но полный напряжения голос, исходивший от фигуры, над которой светился Глаз в Лабиринте. Это был Грандмастер Торон, глава Вершины Маяка. — ...все локальные инциденты на Осколке 18796357 не заслуживают внимания этого Совета, — докладывал он своим коллегам, и в его выверенном голосе слышалось едва заметное усилие, словно он заставлял себя произносить слова. — Кроме одного. Он сделал паузу, и руны на столе, до этого плавно скользившие по мрамору, казалось, на мгновение замерли. — Актив Цитадели №163, Альтаир Арктур Блэк, вмешался в ритуал Турнира Трёх Волшебников. В ходе инцидента он вступил в контакт с самкой виверны вида «Венгерская Хвосторога». — Он её уничтожил? — пророкотал грубый голос из-под символа Глаза в Разломе — Хроноса. Голос был похож на скрежет смещающихся тектонических плит. — Это было бы предсказуемо. — Нет, Грандмастер Хронос, — ответил Торон, и в его голосе прозвучал почти страх. — Он... он не убил её. Он заключил с ней сделку. В обмен на жизнь он потребовал... он получил... настоящее, живое, оплодотворённое яйцо. Он совершил акт приобретения. Последние слова упали в тишину, как камни в бездонный колодец. Руны на столе полностью замерли. Свет, исходивший от мрамора, на мгновение дрогнул, и тени в комнате стали глубже, чернее. Тяжёлую тишину нарушил скрипучий, нетерпеливый голос, исходивший от фигуры, над которой светился тот же символ, что и у Торона — Глаз в Лабиринте — Эфира. — Яйцо? Торон, ты прервал Совет Магистров ради яйца виверны? Ценный алхимический ингредиент, не более. Пусть Актив забавляется. Ему ответила другая фигура с точно таким же знаком. Это была Мойра, Древняя Судьбы. Она говорила не с гневом, а с усталостью того, кто вынужден объяснять очевидное. — Он не просто «приобрёл ингредиент». Он завладел чистым, первозданным сосудом жизни. Этот Актив — аномалия. Соединив такую силу с таким сосудом... он может попытаться провести запретный ритуал Творения. Он может попытаться вплести в гобелен новую, чужеродную нить, которой там быть не должно. Её слова повисли в тишине. Она говорила о нарушении Порядка. — Он — непредвиденная переменная. Он рвёт нити. Такие переменные нужно устранять, пока они не сожгли весь гобелен. — Устранять? Такое оружие? — проскрипел Эфир, и его голос был похож на треск ломающегося кристалла. В нём слышалось презрение к недальновидности Мойры. — Глупо. Его нужно направить. На истинного врага. Пока Тень всё ещё существует, любая сила, способная ей противостоять, бесценна. — Ах, Мойра, ты так боишься всего, что не можешь контролировать, — раздался в ответ голос Никты, исходивший от фигуры под символом Глаза в Знаке Бесконечности. Её смех был беззвучным, но ощущался как волна тёплого, тёмного бархата. — Может, Судьба просто завидует тому, у кого хватает смелости творить свою собственную? Это ведь так скучно — вечно следовать узору. Гораздо интереснее смотреть, как кто-то пытается его сжечь. — Я вложила в этого ученика слишком много, — произнёс другой, холодный и отстранённый голос, принадлежавший Хель. Над её тенью висел тот же знак, что и у Хроноса — Глаз в Разломе. Она говорила о нём не как о живом существе, а как о редком, ценном артефакте, который она создавала веками. — Его развитие ещё не завершено. Вмешательство недопустимо. Наконец, тишину прервал грубый, властный голос Хроноса, главы Цитадели. Он не спорил. Он выносил вердикт. — Ценность актива на данный момент превышает потенциальный риск. В устранении отказано. Тень, над которой висел символ Мойры, казалось, стала ещё темнее от сдерживаемой ярости. — Ваше решение принято, — её голос был холоден, как вакуум космоса. — Но помните, у Судьбы есть свои способы «обрезать» нити, которые выходят из-под контроля. Несчастные случаи. Внезапные болезни. Шальные проклятия. Гобелен велик, и в нём легко затеряться. — Мы знаем, Мойра, — раздался тихий, мелодичный голос, принадлежавший Аркане, Древней Магии. Над её тенью висел Глаз в Знаке Бесконечности. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась незыблемая мощь самой ткани реальности. — Но помни и ты, что любое действие вызывает противодействие. И если ты решишь вмешаться, моя сила может встретить твою. И тогда мы посмотрим, что сильнее — твои предначертанные узоры или чистая, необузданная возможность. — Он твой любимчик, Аркана! — прошипела Мойра. — Твоя сила слишком одарила его, он — ошибка в системе! Аномалия, которую нужно исправить! В разговор снова вмешалась Никта. Её голос был полон ядовитой, тёмной сладости. — В отличие от Арканы, которая чувствует, как её сила относится к мальчику, ты, Мойра, даже не понимаешь свою собственную. Судьба явно недолюбливает его, она бросает в него все несчастья, какие только может. Но не уничтожает. Возможно, она просто боится его? Никта беззвучно рассмеялась, и тени в зале заплясали. — Подумай вот о чём: он уже убивал Магистра, который встал у него на пути. Магистр Валарис был одним из сильнейших в Башне, а Альтаир сжёг не только его тело, но и саму его душу, чтобы та никогда не смогла переродиться. И помни, Мойра, — её голос стал почти шёпотом, — даже Древние смертны. Апейрон это доказал. Ты уверена, что хочешь быть следующей в списке того, кто уже доказал, что готов сражаться даже с магистрами, если ему придётся?