Пролог. Танец слез и пламени…

Она пришла в этот мир на закате, когда небо истекло багрянцем, а тени были длинны и черны, как свежая могильная насыпь. Седьмая дочь в семье, где и трех-то было не прокормить… Нежеланная с первого вздоха, оплаченная жизнью матери, что умерла, оставив после себя лишь тихую, обреченную ненависть в глазах мужа и злобный шёпот сплетен за стенами убогого дома. Её назвали Айнэ. И с этим именем, словно с клеймом, начался её путь. Огненные волосы, будто всполох пламени у бледного лица младенца. Травянисто-зелёные глаза, слишком глубокие и знающие для новорождённого. В их маленьком, затравленном страхами городке этого было достаточно. Достаточно, чтобы шептаться на углах, креститься при её появлении и обвинять во всех бедах: в засохшем колодце, павшем скоте, внезапном ливне… «Мать нагуляла её от дьявола, — шипели соседи, — взгляните на неё! Дитя греха и пламени!» Отец, сломленный горем и насмешками, видел в дочери лишь причину всех своих лишений. Его ненависть была тихой, как тупик, и такой же беспросветной. Он кормил её из милости, а чаще – забывал. Но Айнэ не умерла. Ибо мир, который отвергал её днём, ночью принимал в свои материнские объятия. Её вскормили росы с цветущих лугов, что она слизывала с травинок на рассвете, словно слёзы, пролитые самой землёй. Пряные травы оплетали её худое тельце, свивая платья нежнее любой ткани, даря тепло, которого она была лишена в отчем доме. На своих ветвистых руках старый лес баюкал её и пел колыбельные тихим шелестом листвы, журчанием ручья и пересвистом ночных птиц. Дикие звери — волчица, потерявшая щенков, и худая, умная лисица — стали её няньками, согревая теплом своих тел холодными ночами. Они зализывали её раны, и эти шрамы становились новыми узелками на её личной нити судьбы. Она училась слышать. Слышать не просто звуки, а саму песнь жизни, что текла вокруг: глубинную, древнюю, могущественную. Её пальцы, тонкие и ловкие, инстинктивно хватали невидимые нити бытия и вязали на них узлы — не просто так, а вплетая в них шёпот ветра, тишину камня и мимолётную мысль. Так рождались её первые заклятья — простые и интуитивные, отголоски забытого искусства, что когда-то цвело в этом мире. Но магия здесь давно угасла, став бледной тенью самой себя. Легенды гласили, что магические существа — духи лесов и вод — давно ушли, изгнанные нарастающим гнётом человеческого страха и ненависти. Те немногие, кто рождался с искрой древней силы, как Айнэ, либо уходили в глухие чащи, чтобы никогда не возвращаться, либо обращали свою боль против мучителей, сея огонь и ужас в ответ на жестокость. Но Айнэ не хотела ни того, ни другого. Она не желала становиться ни затворницей, ни мстительницей. Она жаждала лишь одного — жить, не скрываясь, не оправдываясь, не сжигая всё вокруг в горьком порыве. Она научилась танцевать вместе с миром, чувствуя его ритм в каждом дуновении ветра, в каждом биении сердца. Она шептала заговоры на руны, вырезанные на коре, варила целебные отвары из того, что дарил лес, и своей волей умела уговаривать саму Смерть, прося её свернуть с тропы, ведущей на порог чьего-нибудь дома… Годы шли, и из замкнутого, испуганного ребёнка ярким цветком расцвела прекрасная женщина, дышащая юностью весны. Её красота была дикой, свободной и пугающей. Неприрученной. Медные волосы ниспадали водопадом по спине, зелёные глаза видели насквозь, а улыбка была одновременно и приглашением, и предостережением. Она пленяла и манила, как манит пламя мотылька, и рождала такую же жгучую зависть и ненависть. За её силу. За её свободу. За то, что она была иной. Они жгли её на кострах. Не один раз, и не два. Алчные и трусливые люди надеялись купить лживое милосердие своего кровожадного бога, принеся в жертву невинную душу. Однажды её связали и бросили в затхлую яму, обвинив в порче урожая, и оставили умирать от голода и жажды. Но маленький родник просочился сквозь камни, даруя влагу, а корни старых деревьев принесли ей съедобные клубни. Другой раз её утопили в тёмном озере, привязав к шее камень. Но вода, вместо того чтобы захлестнуть, вытолкнула её на берег, будто не желая принимать ту, что была дитём самой земли. Их страх был топливом, их вера — оправданием жестокости. Они связывали её и бросали в огонь, а она, глядя в их одичавшие от ужаса лица, лишь смеялась, звонко и колко, пока пламя лизало её кожу, обжигая до тла, но целуя, как старого друга. Но Проматерь-Земля, безусловно и безгранично любящая своё неразумное чадо, каждый раз возвращала её к жизни. Из пепла, как феникс, восставала Айнэ — нежная, как первый весенний побег, и твёрдая, как алмаз, что в страданиях прошёл свою огранку. Каждое возрождение делало её сильнее, мудрее, но и печальнее. Она не просто мечтала быть услышанной — она жаждала быть понятой. Принятой. Любимой не безликой природой, а кем-то, кто увидит в ней не чудовище, не инструмент, а личность. Её душа, как одинокая луна, жаждала найти своё звёздное небо. И в одну из ночей, когда тоска стала тяжелее свинца, а одиночество заговорило голосом ледяного ветра, выстуживая душу, Айнэ поняла, что не может больше. Не может вечно быть изгоем в мире, который её же и породил. Её непокорная натура рвалась на свободу из тесной клетки этого мира, даже если ценой свободы будет полное забвение. Она стояла на вершине холма, где стоял древний круг менгиров — немые стражи забытых эпох. Сердце, вечно ноющее от тоски, было тяжелым, как надгробный камень. Она пела тихо, обращаясь к ночному светилу, прося разделить с ней горечь своих слёз. Это была песня её души, гимн её одиночества. В ней были отзвуки треска костров, хруста льда, хлёсткого свиста плети и горький привкус яда, что ей пытались поднести. Это был не просто зов — это был крик, брошенный в бездну между мирами. И тогда, в ответ на её отчаянный зов, зазвучала другая песня. Не песня земли или леса, а нечто иное. Древнее, величественное, пронизанное одновременно и светлой надеждой, и глубочайшей печалью. Это была музыка самого мироздания, которую она никогда прежде не слышала. Она лилась не из воздуха, а из самого камня под её ногами. Камни, обычно молчаливые, сегодня гудели и светились изнутри лунным светом, будто отвечая на зов её истерзанного существа… В этой песне слышались шелест незнакомых листьев, плеск иных морей и звёзды, сложенные в чужие созвездия. Она звала не к забвению, а к странствию. И в этом зове была опасность, но и обещание. Её сердце забилось в такт новой, могучей мелодии, зовущей её забыть о боли и отдаться мгновению. Это был зов. Приглашение. Вызов. И Айнэ, ведьма, чей пульс бился в такт миру, чья душа истомилась по отклику, сделала свой выбор. Она отдавала свою судьбу в руки этой новой песни, что бы это ни сулило. Она закружилась в танце. В диком, неистовом, освобождающем танце под далекими звёздами. Её босые ноги, не знавшие жалости к себе, выбивали на примятой траве ритм, что был старше человеческого рода. Она колдовала, ворожила, смеялась над своей горькой долей, над человеческой глупостью, над самой смертью. Её танец был заклинанием, а её жизнь — платой за проход. Каждый пируэт был прощанием, каждый взмах рукой — просьбой и согласием на неизвестную цену. Сделав последний, стремительный пируэт, она шагнула в самый центр каменного круга — навстречу звёздной мелодии… Мир вокруг поплыл, звёзды растянулись в сверкающие полосы, земля ушла из-под ног. В ушах у неё зашумело, а внутренности сжались тугим комом… Она падала не вниз, а в сторону, сквозь пелену теней и света. Последнее, что она почувствовала, — это ласковые объятия ветра, который унёс её прочь от всего, что она знала. Прочь от костров и страха, в мир, чья песня звала её плясать в звёздной круговерти… Тишина. Густая, бархатная, полная новых звуков. Пение незнакомых насекомых. Шёпот невиданных листьев. Воздух пах иначе — свежее, древнее, напоенный запахами незнакомых трав, влажной земли и далёких, таинственных морей. Звезды в небе были расположены иначе, складываясь в чужие, величественные созвездия. Она уловила отголосок той самой новой песни. Она была повсюду: в шелесте травы, в дыхании ветра, в биении этого живого, дышащего мира. Айнэ, ведьма с огненными волосами — отблеск угасшего костра в одном мире и обещание нового рассвета в другом, — поднялась с колен на незнакомой земле. Она была одна. Снова… Но впервые — с надеждой. И с тихим вопросом, затаившимся в глубине израненного сердца: «Кто же мне ответил? И какую цену я должна буду заплатить?»