Глава 8. На руинах прошлого…

Первый проблеск зари был похож на размытое пятно на грязном стекле. Он застал их уже на ногах, молчаливых и невыспавшихся, с лицами, затуманенными тревогой и усталостью. В «Гарцующем пони» царила гнетущая, вязкая тишина, которую не могло развеять даже потрескивание догорающих поленьев в очаге — этот звук лишь подчеркивал всеобщую немоту, висевшую в пространстве душном облаком, сигнализирующую об надвигающиеся опасности громче всяких труб… Последние тени ночи, густые и бархатистые, цеплялись за углы залы, прятались под столами, словно не желая уступать место блеклому, бесцветному утру. Их план был прост — уйти на рассвете, пока вражеские соглядатаи, уверенные в своем проклятом преимуществе, возможно, затаились в тенях, поджидая подходящего момента для нападения… Арагорн, движимый опытной, почти звериной тревогой, первым спустился вниз. Его кожаный плащ мягко шуршал по ступеням, но в напряженной тишине этот звук был громче обвала… В общей зале их уже поджидал Барлиман. Он не просто был бледен — он выглядел вымотанным, выцветшим, будто весь его жир и румянец поглотила ночная жуть. — Что же, это, такое, делается…, — бормотал он себе под нос, дрожащими руками протирая мутные пивные кружки видавшей свои лучшие дни тряпицей. —Эдак, щас скотина пропадает, а потом, что… Люди пропадать начнут!? Голос Арагорна прозвучал низко и глухо, как скрежет камня о камень, но в пространстве пустого зала это было оглушительно. — Нам нужны кони… Мы выдвигаемся в самое ближайшее время, так что, вели их седлать. При звуке голоса Арагорна трактирщик, не заметивший сначала его появление, подпрыгнул, выронил из рук на пол замусоленную тряпку, и, сплетая подрагивающие от страха пальцы, громко запричитал. — Да нет их! Всех, как одну, словно дымом вынесло! Стойла пусты, будто и не было там никого отроду. Но это не воровство... — он подавился воздухом, ища слова, и его глаза округлились от ужаса перед собственными догадками. — Это будто... мор их взял. Но не мор, а ужас слепой. Стойла взломаны изнутри, щепки летят, доски посечены копытами, будто их бесы какие, гнали! Весть ударила путников поддых, нагнетая и так уже сгустившиеся напряжение. Фродо непроизвольно сунул руку в карман, и его пальцы сомкнулись вокруг холодного, обманчиво-гладкого металла кольца. Оно словно пульсировало в такт его учащенному сердцебиению, тяжелое и неумолимое. Арагорн мрачно сжал губы, и в складках у его рта, в тени, отброшенной высоким воротником, залегли не только тени былых тревог, но и ясное понимание нынешней беды. — Их рук дело, — выдохнул он, и слова прозвучали тихо и весомо, как приговор. — Чёрная воля, дарованная им и подгоняемая силой Тёмного властелина, гонит всё живое проч и подтачивает смелость и стойкость. Без вьючного животного нам не унести достаточно припасов до Ривенделла. Мы обречены тащиться, а не идти, а до него несколько недель пути. Пипин горько вздохнул, и его юное, всегда оживленное лицо сморщилось от досады и внезапной тоски по дому, по уютным норкам Шира. — Эх, жаль наших пони! Славные, умные ребята. Остались теперь у мистера Бомбадила, в добре и тепле… Мерри бросил на него укоризненный взгляд, сжимая свой потрёпанный плащ, словно ища в нём опоры. — И слава богу, что остались, Пип. Иначе их трупы сейчас гнили бы на Могильниках или в ужасе разбежались бы… Но теперь любая наша попытка купить лошадь — это крик на всю округу: «Вот они — мы! Идем на восток! Ловите!» Считай, сами махнем им платочком. Айнэ, стоявшая чуть в стороне, закутавшись в свой сумрачный плащ, молча наблюдала. Она была недвижна, как изваяние. Её тонкие пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Её внутреннее чутьё, всегда обострённое, вытянулось, и безошибочно наткнулось на липкий, ядовитый след чужой воли — грубой, безжалостной, парализующей. Это был не запах и не звук, а вкус страха на языке, ржавого металла и тлена. Арагорн, наклонившись к Барлиману, заговорил тихо и быстро, его слова были чёткими и властными, как удары молота по наковальне: — Слушай внимательно. Нам нужна одна лошадь. Любая. Та, что оказалась крепче духом, та, чья воля оказалась сильнее страха. Ты знаешь всех в Бри, знаешь, у кого что болит. Купи её от своего имени. Скажи, для своих нужд. Золота не жалеть. Заплатим втройне. Любую цену. Трактирщик мелко – мелко закивал и ринулся выполнять поручения с невиданной для его комплекции скоростью. Пока ждали результатов, было решено сесть и плотно позавтракать. На кухне отыскались пресные лепёшки, тесто которых прилипало к зубам, и кувшин кислящего молока Кусок в горло пролезал с трудом, даже у хоббитов, и дело было не в скудности завтрака. После Айнэ поднялась в комнату. Она провела рукой по шероховатому дверному косяку, где накануне её кровь, алая и живая, сплела защитные узоры, теперь потускневшие и невидимые глазу. Шепнув слова рассеяния, она стёрла руны. Воздух с лёгким шипением дрогнул, и остался лишь едва уловимый запах озона, словно после далёкой грозы. Оставлять врагу такие следы было бы верхом глупости. Вскоре Барлиман вернулся, ещё более бледный, почти прозрачный, будто сделанный из воска. Он нервно облизывал губы, его руки все так же дрожали, а на лбу выступила испарина. — Есть одна… у Билла Хвоща. Старая кляча, одни кости да шкура. Он её, давиче, на скотобойню хотел свести, а тут, видите ли, запросил за нею цену бешеную, будто это рысак молодой!И… — трактирщик понизил голос до шепота, — он что-то пронюхал. Распрашивал об вас, а глазенки, крысиные, так и шныряют… — Хвощ… — лицо Арагорна омрачилось, будто на него упала тень. — Он продаёт слухи, как ты свой эль. Он — уши и глаза для всех, кому мы нужны. Но выбора у нас нет. Выкупай. Немедленно. И чтоб ни слова лишнего… Навьючив животное, чьи рёбра выпирали сквозь шерсть, как обручи бочки, они покинули «Гарцующий пони» через чёрный ход, пахнущий кислой мочалой и крысами, стараясь избегать главных улиц. Но Бри был маленьким, и скоро они снова вышли на центральную дорогу, ведущую к воротам. На них косились из-за ставней, о них перешёптывались, и их спины чувствовали пристальные, любопытные взгляды. У самого выхода из поселения, возле старой неопрятной покосившейся хибары, их уже поджидал Билл Хвощ. Айнэ признала в нём одного из двух вчерашних наблюдателей. Он стоял, облокотившись на свой полуразвалившийся невысокий забор, и курил вонючую трубку; дым клубился вокруг него желтоватым, зловонным облаком. Лицо его расплылось в самодовольной ухмылке, обнажая редкие коричневые зубы. — Ну что, Странник? — крикнул он, плюнув на землю так, что комок грязи угодил прямо на ботинок Арагорна. — Понадобилась лошадка? Сказывают, вы в дальнюю дорожку собираетесь. Опасную. Надёжная нужна, да? Может, ещё чего требуется? Обо всём договоримся, для своих… по особой цене! Его взгляд, склизкий и сальный, соскользнул на Айнэ, стал наглым и оценивающим, словно ощупывал её, как вожделенный кусок мяса на базаре: — А ты, краля, не передумала? С такими-то попутчиками да по таким гиблым дорогам — одну смерть найдёшь. А у меня и кровля есть крепкая, и харчи, не чита ихним… да и компания, повеселее этой оборванной братии, будет. Не пропадёшь. Айнэ не изменилась в лице, не дёрнула и бровью. Ещё в своем мире, она привыкла к подобным непристойным словам и предложением. Её ведьминская свободная красота всегда притягивала к себе жаждущие взгляды мужчин. Но никого из них она и близко не подпускала к себе, потому что знала — не страстное желание и, тем более, не искренние чувства руководили ими в этот момент, а алчная нажива, но под ней — Слепой животный страх, что произрастал из невозможности укротить и контролировать её живой огонь. Она прошла мимо, не удостоив его взглядом, словно он был пустым местом. Её молчание было громче и унизительнее любой брани. Билл, отвергнутый, злобно плюнул ей вслед, и слюна его чёрной горошиной впилась в пыль: — Ну ясно! Гордая. Значит, из тех, что за походную пайку да тёплый плащ готовы на всё… Ну что ж, дело твоё. Не упрямься потом, когда платить придётся! Сэм, вёдший под уздцы жалкую, вислоухую лошадь с потухшим, покорным взором, не выдержал. Его простое, честное лицо не выразило ни гнева, ни раздражения, лишь легкое презрение, как к сорняку на ухоженной грядке. Молча, с невозмутимым видом опытного садовода, сортирующего урожай, он достал из кармана недоеденное яблоко, оценил расстояние и метко швырнул его. Огрызок угодил Хвощу прямо в лоб. Тот с глухим стуком, от неожиданности больше, чем от боли, свалился с забора, захлёбываясь матерной, удушливой руганью, которая терялась в утреннем тумане. Айнэ обернулась и бросила Сэму короткую, но тёплую, как первый весенний луч, почти сестринскую улыбку. Верность и прямота, точно удар лопаты по затылку, этого простого хоббита растопили крошечную частицу льда в её осторожном сердце. *** За деревней дорога, узкая и разбитая, петляла, уходя под уклон в туманную низменность, и вскоре их окружила глухая, безмолвная, давящая чаща. Воздух сразу стал другим — влажным, густым, тяжёлым для лёгких, наполненным терпким запахом хвои, грибной сырости, влажной земли и тихой, древней, всепроникающей печали, которую нельзя было ни объяснить, ни отогнать. Свет пробивался сквозь крону из листьев редкими, золотистыми лучами, в которых танцевала пыль. Айнэ шла, погрузившись в себя, отрешенная от суеты. Её ноги, казалось, привычно читали землю, чувствуя каждый камень, каждый извилистый корень, каждую трещину в почве, впитывая вековую мудрость леса. Её сознание, словно корни могучего дерева, проникало сквозь слои времени, ощущая глубинное, мерное биение сердца земли, её древнюю, неторопливую песню. Она чувствовала жизнь леса — незримую паутину, где каждое существо, от муравья до медведя, играло свою роль. И сейчас в эту паутину ворвалось что-то чужеродное, разрывая ее тонкие нити. — Эта чаща — наш союзник, — сказал Арагорн, остановившись и давая другим перевести дух. Его взгляд, острый и цепкий, скользнул к Айнэ, ища её молчаливого подтверждения. — Она скроет нас от любопытных глаз. Здесь мы сможем передохнуть. — Будем надеяться, что не заблукаем, — пробормотал Пиппин, с тоской оглядывая нависающие, поросшие мхом дебри. — а то мы как-то раз тоже решили скрыться от слежки — на силу выбрались… — Это, потому что меня с вами не было… — усмехнулся Арагорн, и в его улыбке мелькнул отблеск усталого веселья. — Не волнуйся, мы идём нужной дорогой. Запомните: не все прямые пути ведут к цели. Иногда чтобы прийти вовремя, нужно идти окольной тропой. Несколько дней они, петляя, пробирались сквозь лесную пущу, опираясь на знания и навыки Странника и магическое чутье Айнэ. Вскоре они угодили в самые дебри Комариных Топей. Воздух стал густым и тяжёлым, как забродивший сироп, наполненным сладковато-приторным, тошнотворным запахом гниения и звенящим, яростным облаком гнуса, который лез в глаза, уши, нос, не давая дышать. — Фу! — поморщился Пиппин, отмахиваясь от туч насекомых. — Пахнет, будто всё вокруг одновременно варится в котле и уже давно протухло! Как эта гнусь вообще здесь выживает, когда поблизости нет какого-нибудь упитанного хоббита? Ноги с чавканием и хлюпаньем вязли в илистой, пузырящейся грязи, которая, казалось, тянула их вниз с жадной силой трясины, не желая отпускать свою добычу. Каждый шаг давался с усилием; на них накатывала гнетущая усталость и ощущение безысходности. Они шли целый день, а продвинулись, казалось, лишь на несколько сотен шагов. завернувшись в свои плащи, хоббиты пытались хоть немного поспать, но получалось у них это неважно. Арагорн и Айнэ, казалось, вообще не смыкали глаз, по очереди передавая друг другу ночную вахту. Ведьма, всё ещё истощённая после битвы на Курганах, старалась по возможности экономить магические силы: болота, словно комарьё, высасывало из неё жизненную силу по капле. Зато лошадка, чувствуя перемены в своей беспросветной судьбе, на глазах расцветала и оживало под умелыми руками Сэма… В одну из ночей они увидели вдалеке всполохи белого зарево, но до рассвета оставалось ещё несколько часов. Ведьма чувствовала магическую природу этого явления, а лес сообщал ей, что там, вдалеке, ведётся ожесточённый бой. Через несколько дней изнурительных мучений они выбрались на каменистые, выветренные склоны, ведущие к древнему холму. Холм был увенчан зубчатыми, потемневшими от времени и непогоды руинами, похожими на обломанные клыки, впившиеся в бледное, безразличное небо. Едва ступив на его склон, Айнэ вздрогнула. Холод, не внешний, а внутренний, пронзительный, пробежал по её позвоночнику. Её охватило чувство, словно она прикоснулась к глубокой, давно затянувшейся, но все еще болезненной ране. Воздух звенел от немого крика, который вибрировал в самих её костях. — Амон-Сул… Холм ветров, — тихо произнёс Арагорн, и в его голосе, обычно твёрдом, прозвучала нота живой скорби, отзвук давней, незаживающей боли. —Нужно подняться. Может быть, Гэндальф оставил здесь знак... Заодно, и осмотримся. — Он бегло взглянул на Айнэ, и во взгляде его читалась не только надежда, но и усталость от долгого, тщетного ожидания. Он быстро и легко, как тень, стал подниматься к руинам, скрываясь среди обломков. Айнэ молча кивнула, стараясь обуздать бурю, поднявшуюся у неё внутри. Земля под её ногами перестала быть просто почвой и камнем. Она ощутила её как плоть, пронзённую древним клинком. Сквозь ступни в неё вливалась память камней: холодная слава основания крепости, гордые клинки стражи, звонкие голоса у горящих очагов. Затем — липкий, ядовитый ужас предательства, исходящий из Рудаура, запах страха и ржавой крови. Потом — всесокрушающая волна ярости Ангмара, слепая, чёрная ненависть, что не щадила ни живых, ни мёртвых. И наконец — тишина. Глухая, давящая тишина смерти и забвения, длящаяся веками. Она чувствовала всё это одновременно, как приходящее из вне знание, — великолепие и гниение, доблесть и ужас, слившиеся в одну нескончаемую, пронзительную боль этого места. Кровь стыла в её жилах, а по коже бежали мурашки… Фродо и Мэри пошли со Странником. Айны,, стараясь сбросить с себя навождение, поднялась следом, закусив губу и передергивая плечами. – Ну-ка посмотри, – предложил Арагорн Фродо, протягивая на ладони плоский круглый белый камень. – Что это, по-твоему? Снизу на камне Фродо заметил несколько глубоких царапин. – Четыре палочки и две точки, – сказал он. – Не совсем так, – улыбнулся Странник. – Отдельный знак слева похож на руническое «Г». Может быть, это весть от Гэндальфа: царапины свежие. Однако же необязательно, ибо Следопыты тоже пишут рунами и нередко бывают в этих местах. – Ну а если от Гэндальфа, что это значит? – спросил Мерри. – «Гэ» – три, – ответил Арагорн. – «Третьего октября здесь был Гэндальф» – три дня назад, значит. И еще это значит, что писал он второпях, застигнутый опасностью: написать длиннее и яснее не успел. Тогда дела наши плоховаты. – Пусть так, а хорошо бы, это все-таки был он, – сказал Фродо. – Несколько спокойнее – знать, что он где-то рядом, впереди или хоть позади. – Пожалуй, – согласился он. – Я-то уверен, что он был здесь и что на него обрушилась какая-то напасть: вон как пламя прошлось по камням. Помните, те вспышки на востоке? Мы как раз три дня назад их видели. Наверно, его здесь окружили и застали врасплох; неизвестно только, чем это кончилось. Короче, его нет, поэтому нам надо пробираться к Ривенделлу на свой страх и риск. И в этот миг Фродо, побледнев как полотно, воскликнул, и его голос сорвался на сиплый фальцет, звуча неестественно громко на этом безмолвном холме: — Смотрите! Внизу! На дороге! На ленте дороги, извивающейся внизу как серая змея, ползли пять тёмных, безликих фигур. Они не ехали — они плыли, бесшумно и неотвратимо… Всадники… Сердце Айнэ сжалось в ледяной ком, но это был не только её страх. Холм под её ногами встрепенулся. Тьма будила его старую, незажившую ярость. Сквозь ступни в неё вливался немой, отчаянный вопль самой земли — не просто эхо прошлого, а её собственный крик… Это была ярость осквернённого места, старая, как камень, отчаянная и бессильная, жаждущая и не могущая отомстить. Айнэ едва не застонала, прижимаясь к земле, как и все остальные. Её тошнило от этого вихря эмоций, не принадлежавших ей, но заполнявших её целиком. Она чувствовала на себе взгляд Назгулов — не взгляд, а ледяное прикосновение, сканирующее склоны, и этот стылый холод вступал в жуткий резонанс с обжигающим холодом самого холма. Спешно спустившись в укрытие каменистой лощины, они затаились, стараясь слиться с камнем, затаив дыхание. Арагорн, движения его были точны и экономны, развёл небольшой, но яркий, почти яростный огонь. Пламя упрямо билось против надвигающейся тьмы. — Огонь — наша единственная защита в эту ночь, — сказал он, и его лицо в свете пламени казалось высеченным из камня. — Он не даёт тепла. Он держит Тьму на расстоянии. Он помнит Солнце. Помните и вы. Айнэ сидела поодаль, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, вбирая в себя его молчаливую, вековую стойкость. Дрожь медленно отпускала её тело, но внутренний звеньящий гул в костях не стихал. Она чувствовала, как холодная ярость Амон-Сула медленно отступает перед настойчивым, живым теплом огня, но не исчезает, а лишь затаивается, ждя своего часа. Она чувствовала на себе взгляд Арагорна —немой, изучающий, но не осуждающий. В этой тихой, безмолвной связи у общего костра, в самом центре надвигающейся Тьмы, было странное, горькое, но настоящее утешение. Они были разными — следопыт-наследник, хоббиты и ведьма, в чьих жилах текла сила, чуткая к ранам мира, — но в эту ночь их объединяло общее пламя и общий враг. Где-то в вышине одинокая звезда, холодная и далекая, мерцала, словно последняя слеза Эльберет. Впереди, в самой дали мыслей, виднелся лишь зыбкий, как воспоминание о счастье, свет Ривенделла. И чтобы достичь его, им предстояло пройти сквозь самую кромешную тьму. И эта ночь была лишь первым её вздохом… Они еще не знали, что этой ночью начнется охота, а на рассвете один из них падет, пронзенный проклятым клинком…