Глава 10. Песнь, что сильнее тени…

Боль была ледяным штопором, ввинчивающимся в плоть и разум. Сознание Айнэ не плыло — его пригвождали к наковальне чужой воли, и молотом был её собственный страх. Враг не просто подавлял её — он методично выискивал в её памяти самые острые занозы, самые тёмные уголки, чтобы выстроить из них идеальную ловушку. И самым подходящим для этого было её воспоминание о сотнях мучительных казней – то, как она сгорала в пламени костра. Её дух, ища точку опоры в этом аду, инстинктивно рванулся к знакомому жжению. К единственному, что всегда было неизменным в её жизни… * * * Огонь… Невыносимый, палящий жар, с радостью старого друга, обгладывал её плоть до черноты, лизал кости. Её горькие слёзы, свидетели её молчаливой агонии, с шипением исчезали в огненном мареве… Из пепла, что она носила в сердце, пробуждались воспоминания о злобе и страхе, что подпитывали его голод. Знакомая, всесжигающая боль, от которой когда-то трещал воздух и рушилось сознание, внезапно отступила, сменившись обманчивой лаской. Вместо жадных когтей, впивающихся в плоть, её теперь окутывали багряные языки пламени, прохладные и ласковые… Айнэ больше не горела, привязанная к столбу, на костре, а стояла в центре площади, и багровые всполохи инферно танцевали вокруг неё, ласковым псом прижимаясь к ногам. Она услышала шепот… Голос самого Огня. Он струился по раскалённым углям, плескался в треске поленьев, проникал в разум тягучем, как смола, соблазном, обволакивая душу. «Вот он, наш истинный облик, — звучал он, и в его гуле слышался восторг. — Мы — судья и палач. Мы — очищение. Смотри!» Она посмотрела на толпу, и её взгляд, отравленный клинком, придавал лицам в толпе звериные, уродливые черты. Они не просто боялись. Они ненавидели. Их страх был гнилым, ядовитым, и он кричал о своём праве на уничтожение. «Они не заслужили того света, что ты пытаешься им нести, — нашептывало Пламя её же голосом, но искажённым, полным сладкой ядовитости. — «Взгляни на них! Они — прах, что возомнил себя плотью. Случайный сор, занесённый ветром на лик вечности. В слабости своей они ползают, вымаливая крупицы жалости, но стоит им почуять силу — и их пальцы впиваются в глотку ближнего, жаждая власти. Их любовь красивая обманка, их благодарность испариться с приходом первой же невзгоды. Ты отдала им всё — а что получила взамен? Кости, переломанные на дыбе? Плевки и крики "ведьма"? Они сожгли тебя, Айнэ. Сожгли не один раз. Они вросли в твою душу не воспоминаниями, а шрамами. Отринь сопротивление…, — голос Огня стал мягким, понимающим, почти дружеским. — Я не твой враг, Айнэ. Я — твоё право. Я — честный ответ на все их удары. Ты дарила им жизнь — они подарили тебе смерть. Не одну. Разве это справедливо? Я не предлагаю тебе слепую ярость. Я предлагаю тебе баланс. Вселенскую справедливость. Чтобы за каждую сожжённую жизнь твоя воля спалила тысячу их надежд. Чтобы за каждую преданное доверие улыбка их детей застывала на устах. Они сами избрали этот закон — око за око. Ты лишь станешь его идеальным воплощением. Разве это не высшая форма милосердия — положить конец их жалкому, полному страха и ненависти существованию? Ты не будешь убийцей. Ты будешь избавителем. И наконец-то обретёшь покой, исполнив своё истинное предназначение. Искушение было непреодолимым. Это не было обещанием власти для себя. Это было обещание стать орудием высшей справедливости. Исполнить тот приговор, который они сами себе вынесли своим страхом и жестокостью. Её гнев, её боль, её правота — всё сливалось в единый, всепоглощающий порыв. Уничтожить. Очистить. Сжечь до тла. Таких, как она, было много… Тех, кто видел мир глубже и яснее остальных — и за этот дар они платили одиночеством и смертью… им завидовали, их ненавидели, их боялись… эти люди заслужили это — за каждый грязный плевок, за каждый брошенный камень… Она несла им красоту и исцеления — они убивали её воимя своего милосердного бога! Но когда он отворачивался от их молитв — бежали к ней, прося о помощи! Несправедливо! Её руки поднялись, и пламя послушно взметнулось к небу, готовое обрушиться на этот жалкий городишко и стереть его с лица земли. Оно пело её песню — песню мести, которую она носила в себе тысячу лет. Вдруг в её затуманенном яростью сознании зазвучал звонкий детский смех… Перед глазами, точно наяву, Встала картина… — Спасибо тебе за внучку…, — тихо Сказал старик, наблюдая как малышка носится по лужайке за пёстрой бабочкой. — Она, ведь, единственное, что у меня осталось… В его глазах блестели слёзы… те же слёзы стояли в них, когда он помогал ей бежать из-под стражи в ночь перед казнью… Не получилось… Его тоже казнили, как пособника ведьмы. Это воспоминание окатило её ушатом ледяной воды. Она до сих пор винила себя за это… — Нет… Не могу… Айнэ тряхнуло головой и опустила руки. — Были среди них те, кто пытались мне помочь. Я не хочу уподобляться своим палачам! Багровое пламя злобно зашипело, но не отступила… *** На вершине Амон-Сул Айнэ лежала у костра, извиваясь и тихо плача от боли. Сэм рылся в вещах в поисках чистой рубашки, что можно было бы порвать на бинты. Мэри и Пипин поддерживали огонь и кипятили воду для ещё одной порции целебного отвара. Фродо сидел в стороне, молча смотря на остальных и сжимая в руке ледяной металл кольца. Арагорн, с сосредоточенным лицом, прикладывал к ране Айнэ размятые в кашицу листья Ацеласа. Королевский лист немного уменьшил черноту вокруг раны, но не более того. Яд был слишком силён. — Я могу лишь сдержать его, но не изгнать, — тихо сказал он, встречаясь взглядом с Арвен. — Сила моего народа не простирается так далеко. — Есть лишь один во всём Средиземье, кто способен на большее, — эльфийка положила прохладную ладонь на покрытый испариной лоб Айнэ, и на её прекрасном лице отразилась печаль. — Мой отец. Мы должны спешить. Весь свой скарб они несли на себе. Лошадку, которую Сэм ласково и без иронии окрестил Биллом, они уступили Айнэ. На её спине соорудили подобие носилок из плащей и ветвей, и ведьма лежала на них, бледная как смерть, лишь изредка её тело сотрясалось от судорог, а из горла вырывались тихие, прерывистые стоны. На её коже проступали старые, давно зажившие шрамы — следы её Долгих страданий, выжженные памятью тела о прошлых смертях. Это было жуткое зрелище. Их путь на восток, к спасительному Ривенделлу, превратился в изматывающий, почти безумный побег по каменистым предгорьям Мглистых гор. Арагорн вёл их не тропой великанов, а более долгим и скрытным путём — через глубокие ущелья, где шум горных ручьёв должен был заглушить их шаги, и по высохшим руслам рек, неохотно оставлявшим следы. Они петляли, сбивая с толку возможную погоню, но каждый лишний час в пути давался ценой невероятных усилий, а каждый камень, сорвавшийся под ногой, каждый подозрительный скрип в кромешной тишине заставлял сердца замирать и взоры в страхе обращаться к сгущающимся сумеркам. Фродо шёл, почти не поднимая головы, его пальцы вновь и вновь непроизвольно нащупывали на груди то место, куда должен был вонзиться моргульский клинок. Его преследовал взгляд, полный немой укоризны и вины, который он устремлял на носилки с беспомощной фигурой. «Она… она же из-за меня, — вырвалось у него наконец, когда они спускались в очередную долину, поросшую колючим кустарником. — Я должен был быть на её месте». — Нет, Фродо, — твёрдо, почти жёстко оборвал его Арагорн, не отрывая испытующего взгляда от дальних скал. — Она сделала *свой* выбор. Выбор воина. Позволь ей эту честь и не омрачай её самоуничижением. Наш долг теперь — оправдать её доверие и доставить тебя в Ривенделл. Вся её жертва обратится в прах, если мы сдадимся. Позади, притихшие и подавленные, брели Мерри и Пиппин. Их обычная болтовня сменилась гнетущим молчанием, а руки так и не разжимали рукояти подаренных им арнорских клинков. — Тс-с-с, Пипп! — вдруг шикнул Мерри, хотя Пиппин и так не издавал ни звука, с трудом переставляя ноги. — Опять... Мне опять послышалось... Прямо как тогда, на дороге. Словно кто-то цокает по камню голой костью вместо копыта. — Да перестань, Мерри! — вздохнул Пиппин, но и его собственные глаза беспокойно забегали по наступающим теням. — Это ветер о скалы бьётся. Или вода куда-то капает. Всё нам чудится после... после всего этого. Голова идёт кругом, честное слово. — Ладно, ладно... — поморщился Мерри, нервно передёргивая плечами. — Но чёрт бы побрал этот ветер и все эти камни! Лучше бы уж это были они, да громко, чем эта тихая, подлая погоня! — Он с тревогой взглянул на носилки. — Как она там, Сэм? Сэм, шагавший рядом с Биллом, тяжело вздохнул и поправил сбившееся покрывало. — Ничего не меняется... Всё горит, будто в печи, а ручки-то... ручки ледяные, точно на снегу лежит. Прямо сердце обрывается глядеть. Он не отходил от неё не на шаг, смачивал её потрескавшиеся губы водой из своей фляжки, и без устали бормотал, пытаясь пробиться сквозь морок, что опутал её сознание: — Держитесь, мисс Айнэ. Мы уже скоро, вот увидите. Видите ту высокую скалу впереди, что на зуб короля похожа? Арагорн говорит, за ней долина Лудуна начинается, а там уж и до Ривенделла рукой подать. Вы только послушайте, как ручей внизу журчит — славное такое местечко, Ривенделл, говорят. Цветы там такие, каких в Шире отродясь не видели. Как поправитесь, я вам садик разобью, уж будьте уверены. Как для мистера Фродо, так и для вас. Вы только держитесь. Мы все с вами. Мы не бросим. Арвен и Арагорн шли рядом, их общение состояло из взглядов, кивков и тихих, отрывистых фраз на синдарине. «Её дыхание слабеет», — говорил встревоженный взгляд Арвен, когда они останавливались на краткий привал у подножия старого замшелого валуна. «Мы не можем остановиться. Яд быстрее нас», — отвечал суровый взгляд Арагорна, его рука сама собой ложилась на эфес меча. Он рассказал ей о битве на холме, о духах Арнора, откликнувшихся на жертву Айнэ. Арвен слушала, и в её глазах загорался интерес и тревога за эту странную девушку, в чьих жилах текла сила, способная говорить с самыми древними камнями Средиземья. Назгулов не было видно. Но их незримое присутствие витало в воздухе — давящее, как предгрозовая тишина. Каждый куст, каждая тень на осыпающихся склонах могли таить угрозу. Они шли днём и ночью, почти не останавливаясь, ведомые надеждой и отчаянием, оставляя за собой лишь пыль да тихие слова поддержки, обращённые к их молчаливой, угасающей спутнице. *** В доме на холме царила тяжёлая, гнетущая тишина. Златеника стояла у окна, глядя на восток, и её руки бессильно висели вдоль тела. — Она зовёт, Том. Я слышу её зов. Он слабый, такой слабый… Её песня спутана с чужой, тёмной, ненавидящей. Том подошёл к ней и обнял её за плечи. Его обычно весёлое лицо было серьёзно. — Я тоже слышу, моя радость. Наша девочка борется. Её пламя пытаются подчинить чужой злобе, полить её корни ядом. — Мы должны помочь ей! — в голосе Златеники впервые прозвучали нотки отчаяния. — Мы не можем просто ждать! — Мы уже помогаем, — сказал Том тихо. — Наша любовь — это нити, что связывают её с этим миром. Они прочнее стали. Мы можем послать ей свою песню. Наш лес может спеть для неё. Он взял её руку, и они вышли в сад. Том снял свою синюю шляпу, и старый лес вокруг замер, прислушиваясь. И тогда они запели. Не весёлую, озорную песню Тома и не колыбельную Златеники, а глубокую, мощную, древнюю мелодию. Песнь земли о её твердости, о том, что после самой холодной зимы всегда наступает весна. Песнь корней, что держатся за почву, сколько бы бурь ни бушевало на поверхности. Песнь их родительской любви, которая, как река, текла через время и расстояние к их раненой, сражающейся дочери. Листья на деревьях зашелестели, подхватывая мотив. Ручей зазвенел чуть громче. Весь Вековечный Лес, владения Тома Бомбадила, наполнился тихой, но могучей музыкой поддержки, устремившейся на восток. *** Тьма отступила, сменив тактику. Теперь она давила не гневом, а отчаянием. Огонь внушал ей, что её надежда найти себя в этом мире бессмысленна, что она одна, никому не нужна — и её место в забвении… Сквозь этот гул пробивался тихий, шипящий, лилейный голос. «Зачем бороться? Они все предадут. Всегда предавали. Посмотри…» Перед ней возник образ Тома и Златеники, но их лица были холодны и безразличны. Они отворачивались. «Чужая. Ты всегда будешь чужой.» «Они не нужны тебе. Их любовь — жалость. Твоя сила — в гневе. В боли. Отдайся ей. Мы сожжём всех, кто причинил тебе её. Мы будем править страхом!» — нашептывал огонь, и его слова обжигали изнутри, находя отклик в самой тёмной части её души, той, что помнила каждый нож, вонзенный в спину. Ей было так легко согласиться. Раствориться в этой боли, перестать чувствовать. Она уже почти готова была шагнуть в самое пекло, стать его частью… Сдаться. Какой смысл сопротивляться, если боль — это единственная константа её бесконечной жизни? Возможно, в этом и есть её истинное предназначение — быть не исцелением, а карающим факелом. Ведь это так просто. Это так справедливо. Её пальцы разжались, и последние крупицы воли готовы были утечь в жадную, багровую бездну. Пространство вокруг неё сжалось, превратившись в раскалённую теснину, где не было ничего, кроме звона в ушах и всепоглощающего призыва забыть. Забыть дом. Забыть лица. Забыть себя… Она уже почти готова была шагнуть в самое пекло, стать его вечной частью. Казалось, никакая сила в мирах не может вытащить её обратно. Её воля растворилась в багровом гуле. И вдруг, сквозь всесокрушающий рёв пламени, до неё донесся едва уловимый, но совершенно невозможный здесь запах — свежеиспечённого хлеба с тмином и влажного мха после дождя.** Он был таким реальным, что она непроизвольно сделала вдох. И тогда она услышала. Сначала как далёкое эхо, потом всё явственнее. Раскатистый, беззаботный смех Тома, от которого всегда звенели кружки на полках. Шелест платья Златеники, точь-в-точь как в ту ночь, когда та впервые подошла к ней. И песня — не колыбельная, а та самая, мощная и простая, песня самого Леса, земли и камней, спетая двумя голосами в унисон... И она почувствовала что-то ещё… Айнэ подняла руку к своим спутанным медным прядям… Эльфийский гребень. Прохладной тяжестью лежал он в её ладони. Изумруды источали мягкий, чистый, звёздный свет. Он напомнил о прохладе Старого Леса. О ласковых руках Златеники, распутывающей узлы на её волосах. О раскатистом смехе Тома. О твёрдой хватке Арагорна и испуганных, но верных глазах хоббитов. «Нет… — прошептала она внутри себя. — Я нужна им, и моё место — рядом с ними. Багровое пламя вокруг взревело от ярости, почуяв, что добыча ускользает. Оно с новой силой ринулось на неё, пытаясь выжечь эти последние крупицы света в её душе. Но теперь у Айнэ был якорь. * * * Когда измученный отряд, наконец, пересёк брод и увидел устремлённые в небо витиеватые крыши Ривенделла, у них иссякли последние силы. Их встретили молчаливые эльфы в сияющих доспехах. Взгляды стражей скользнули по носилкам, и на их невозмутимых лицах на мгновение отразилось нечто, похожее на понимание и суровую готовность. Не теряя ни секунды, они проводили отряд вниз, в белоснежные залы Дома Исцеления. Ведьму внесли под сень древних арок, и даже сквозь морок, сжимающий её разум, просочились обрывки ощущений. Вместо смрада дорожной пыли и страха — прохлада, пахнущая водой на камнях и неувядающими цветами. Вместо давящей тишины надвигающейся зимы — лёгкий, как шёлк, воздух, напоённый тихой музыкой, что вечно жила меж этих стен. Это место не боролось с тьмой — оно просто не ведало её, как не ведает ночь о том, что такое абсолютная тьма, ибо даже в ней живут звёзды. И в самый центр этого агонизирующего хаоса в её душе упала крошечная капля неземного покоя. Капля была так мала, что почти ничего не значила, но она была... Айнэ перенесли в отдельную комнату, где воздух гудел от тихой, сосредоточенной мощи. Вместо яркого света здесь царил мягкий полумрак, источаемый самими стенами, и пахло холодной водой, целебными травами и сталью.** Через какое-то время, показавшееся вечностью, в комнате появились Элронд и, к их огромному облегчению, Гэндальф. Лицо мага было усталым и суровым, но в глазах светилась радость от встречи. — Мы успели… но лишь едва-едва, — голос Арагорна был хриплым от усталости. — Помогите ей. Яд клинка смешался с чем-то... с её собственной болью. Элронд молча склонился над раной. Его пальцы не касались тела, но над ним заструилось серебристое сияние. Прошло несколько долгих минут, в течение которых его лицо оставалось каменным и непроницаемым. — Моргульскую скверну я изгнал, — наконец произнёс он, и в его голосе звучала не усталость, но глубокая сосредоточенность. — Но битва лишь начинается. Тьма, которую она носила в себе, вступила в связь с ядом. Она сплела внутри неё паутину, которую не разрубить клинком извне. Победить это слияние должна она сама. Наша задача — дать ей опору и создать условия для этой битвы. Поведайте мне о ней. Хоббиты наперебой стали рассказывать о Томе и Златенике, о том, как Айнэ спасла их от вяза и на курганах. — Она сказала, что она их дочь! — заключил Пиппин. — И она пришла из другого мира, — добавил Фродо. — Но как — мы не знаем. — Но она, все равно, наша!, — С жаром выпалил Сэм. — Наша, и всё тут! Арагорн, задумчиво молчавший всё это время, весомо проговорил: — Я не встречал ничего подобного на своем пути раньше. Её связь с миром вокруг уникальна. Но я знаю, что в её груди бьётся верная чистая сердце. Её поступок на Амон-Сул доказал это. Я без колебаний доверил бы ей свою жизнь. Арвен добавила мягко: — Когда я пыталась помочь ей, я чувствовала не только боль. Я чувствовала глубокую, старую печаль… и огромную, неколебимую любовь. К жизни. К этому миру, что принял её. Именно это и держит её сейчас. Гэндальф раскурил трубку, его брови хмурились. — Дитя извне, принятое могущественными силами Арды… Саурон, несомненно, уже почуял её. Такая сила не останется незамеченной для него. Она станет мишенью. — Тогда мы должны стать её щитом, — твёрдо сказал Элронд. — Мы не можем сражаться с тенями её прошлого, но мы можем напомнить ей о свете её настоящего. О том, что у неё есть Дом. И следующие несколько дней все по очереди приходили в покои Айнэ. Хоббиты рассказывали ей о Шире, Сэм — о своём огороде. Арагорн молча сидел рядом, его присутствие было твёрдым и надёжным. ...Арвен приходила не с словами, а с песней. Она садилась у изголовья, и её голос, тихий и чистый, лился подобье целебного ручья. Она пела на языке, которого Айнэ не знала, но её душа, израненная и спутанная, понимала. В песне были прохлада вечерних вод Бруинена, шелест листьев в Лотлориэне, стойкость Митлондов и свет далёких Звёзд, что не ведают тени. Это была песня о самом Средиземье — древнем, прекрасном и стойком. Она не атаковала тьму в душе Айнэ напрямую. Она просто напоминала о том, что та защищала. О том, что есть вещи, ради которых стоит бороться, что мир велик и прекрасен, и в нём есть место для неё. Эльфийская песня становилась тихим щитом, о который разбивались ядовитые стрелы воспоминаний, навеваемые клинком. Она была антитезой голосу Огня — не уничтожение тьмы, но утверждение такого света, перед которым тьма бессильна... Гэндальф что-то бормотал, вплетая в воздух тихие заклинания защиты. *** Она смотрела на гребень… Тёплый свет в окне дома на холме. Пение Златеники, смех Тома, запах свежего хлеба. Она вспомнила заботливые руки Сэма, смелость и стойкость Фродо, суровую озабоченность Арагорна, тихие шутки Мерри и Пиппина, чтобы разрядить обстановку. Она вспомнила, за что борется. Не против них, а за них. «Ты — не я. Ты — вор. Ты украл мой гнев и сделал из него знамя. Но ты не украдёшь мою любовь. Ты не украдёшь мою память. Этот гребень… он видел больше смерти, чем ты сможешь причинить. Он видел падение королей и затмение эпох. И он — всё ещё прекрасен. Он — доказательство, что даже после тьмы остаётся красота. А ты… ты предлагаешь лишь пепел». Она обратилась внутрь себя, к тому самому белому, чистому огню, что когда-то возрождал её из пепла. К своему истинному дару. «Я не орудие справедливости. Я — целительница. И первое, что я исцелю сегодня — это саму себя от тебя». Медленно, преодолевая невыносимое давление воли Тьмы, она поднялась с колен. Её движение было не резким броском, а величавым, почти ритуальным подъёмом. Её босые ноги встали на раскалённую, но теперь уже не обжигающую почву её сознания, приняв твёрдую стойку. И тогда она начала Танец. Это не был отчаянный порыв, что привёл её когда-то в этот мир. Это был плавный, полный невероятной скорби и стойкости хоровод. Каждое движение её рук было жестом отречения — она отсекала щупальца тьмы, отталкивала нашептывания, разрывала петли воспоминаний. С её губ полилась не песня, а тихий, твёрдый речитатив, слова которого были старше любого языка: «Я отвергаю тебя, Гнев. Я отвергаю тебя, Боль. Я не раба ваша, я — ваша госпожа. Вы были моими учителями, но не станете моими повелителями! И тогда из самой глубины её сердца, из того самого места, где хранился свет дома на холме, звёздный свет гребня, верность хоббитов и твёрдость Арагорна, хлынул поток ослепительно-белого пламени. Оно не было яростным. Оно было безжалостным в своей абсолютной чистоте. Оно не сжигало тьму — оно развеивало её, как солнечный луч развеивает утренний туман. Оно омывало её израненный дух, смывая с него липкую, чёрную скверну клинка. Тени шипели и извивались, пытаясь противостоять, но они таяли, превращаясь в ничто перед лицом этого добровольно принятого и преображённого страдания. Шёпот Врага взвыл — не от боли, а от ярости бессилия. Он сталкивался с силой, которую не мог постичь — с силой, что отказалась от разрушения во имя любви. С силой, что предпочла защищать, а не карать. * * * В покоях исцеления тело Айнэ вдруг выгнулось и озарилось изнутри золотистым светом. На её коже чёрные прожилки тьмы зашипели и стали сгорать, превращаясь в пепел. В воздухе поплыл запах озона и полыни. Она не проснулась, но её губы шевельнулись… И в этот миг свет стал таким ярким, что все присутствующие отвели глаза. Когда свечение угасло, Айнэ лежала чистая. Шрамы исчезли. Лицо её было спокойным, дыхание — ровным и глубоким. На её губах играла чуть заметная улыбка. Она была не мертва, а погружена в целительный, глубокий сон, впервые за много дней — сон без боли. Элронд взглянул на гребень, таинственно мерцающий в её волосах, затем перевёл взгляд на волшебника. — Она не отринула свою тьму, Митрандир. Она не сожгла её священным пламенем, как поступили бы мы. Она... признала её. Сделала её частью себя. И в этом — её величайшая победа и её величайшая уязвимость. Воля врага разбилась не о её стену, ибо стены всегда можно разрушить. Она разбилась о её бездну. Враг пытался утопить её в её же боли, а она научилась дышать в этих чёрных водах. Он думал, что отравляет источник, а она обратила яд в вино своей силы. Но теперь вопрос не в том, сможет ли она победить другого. Вопрос в том, сможет ли она всегда побеждать себя. Та сила, что позволила ей усмирить волю Моргула, — та же сила, что может вознести её над всеми нами. Кто сможет указать предел тому, кто принял свою тьму и не был ею сломлен? Кто сможет сказать ей: "До сих пор, и не дальше? Мы должны помочь ей выковать из этой победы не меч, а посох. Ибо если эта сила когда-либo обратится в гордыню, ничто в этом мире не сможет ей противостоять. Она будет не тираном, не повелителем тьмы... Она станет неумолимым судьёй, который, возомнив себя правым, сможет переплавить саму душу врага, решив, что так — милосерднее. И это ужаснет меня куда больше, чем любая открытая жестокость. Автору есть, что сказать… *Вскидывает лапки кверху, притворяясь мёртвой* Эта глава иссушила меня досуха, как морально, так и физически. Выдержать накал страстей, раскрыть происходящее на трёх планах сразу — было невероятно сложно. Но я горжусь проделанной работой! Она стала объемнее и глубже по своему содержанию. Расскажите о ваших впечатлениях в комментариях внизу) Первая крупная арка работы завершилась. Айнэ поверила и приняла то, что у неё есть дом и близкие люди. Я беру небольшой перерыв, чтобы прописать происходящее в будущих главах, и отредактировать старые. Спасибо тем, кто отмечает и комментирует эту работу. Ребята, вы лучшее! Если найдёте ошибки в тексте — ПБ к вашим услугам! Прода выйдет, когда работа соберёт 10+ отметок «нравится», и 10 + отзывов под этой главой. Сразу отмечу, мои не считаются) *Дурашливая вставка* Автор, страдальчески раскинувшись в палате исцеления, прикладывает ледяной компресс ко лбу, попутно, пытаясь подмигивать красным воспалённым глазом симпатичному эльфийскому целителю, (или это нервный тик)… дверь открывается, и сквозь щелочку в палату заглядывает его высочество Леголас, принц Лихолеский, своей собственной блондинистой персоной. Л. — Извините, леди автор… Автор, с мучительным стоном закатывая глаза, снимает с головы компресс и устремляет недовольный взгляд своих Сауроновых очей на смертника. А. — Ваше высочество, вы не видите, что леди отдыхать изволит… Чо тебе надо! Леголас, оскорблённо вскинув свои идеальные (хочу себе такие) брови, с эльфийским достоинством спрашивает. Л. — Я всего лишь хотел спросить, когда я появлюсь в повествовании, ведь уже 10-я глава… Автор прерывает изящно замаскированную жалобу взмахом руки. А. — Скоро. Ты ещё даже не приехал в Ривенделл, а всё туда же… Рвётся он, понимаешь ли, на баррикады! Пшёл вон… Обиженная физиономия эльфа исчезает за дверью, а автор вновь откидывается в кресле. Семпотяшка-лекарь возвращает компресс ей на лоб. *конец дурашливой вставки* Всем любви и добра!