То, что запретно

Placebo – Protège-moi;

      Всё началось давно. Так давно, что казалось сном, наваждением, фантомом… тем, о чём неловко вспоминать, пусть и страшно хочется повторить.       Всё началось с позднего ужина, где бабушка отчего-то упомянула имя, которое Калебу совсем не хотелось слышать в стенах дома. Зейн. От имени поджимались губы, сжимались кулаки, в душе поднималась разрушающаяся волна; имя заставляло кожу леденеть и ошпаривало с такой силой, что Калеб мог только глубоко вдохнуть и задержать дыхание, уповая на то, что разговор скоро закончится.       Всё началось с приближающегося дня рождения соседского юноши, что был старше их. С чего захотел видеть вас на праздновании своего совершеннолетия? Или затея его родителей? Их Калеб тоже недолюбливал.       Но ты… Ты вдруг поддержала сомнительное предложение старушки. Ты! Обычно не стремящаяся к большим компаниям, дружна только с Калебом и боявшаяся угрюмого Зейна после посещения океанариума в детстве. Это только усугубило состояние Калеба — и ты легко распознала недовольство в его взгляде, обращённом на тебя исподлобья. Вы всегда были вместе — чрезмерно: слишком «всегда», слишком часто, слишком вместе; понимать друг друга — всё равно что дышать, моргать, видеть — на уровне осязания и инстинкта.       — Это всего один вечер в компании Зейна, – невинно улыбнулась ты. – Не будь занудой.       Под взглядом бабушки Калебу оставалось только промычать что-то неразборчивое и нехотя согласиться, хотя в душе стенало мучительное: «Целый вечер видеть её возле него, а потом слушать её впечатления после проведённого с ним времени!» Но он запил свои терзания крепким чаем, словно он мог утолить жажду иссушенного недосказанностью горла, словно мог залить им жгучую искру ревности, разумеется, не мог. Ничто не могло.       Воодушевлённая предстоящим торжеством, ты поспешила готовиться ко сну, припевая что-то себе под нос, а он сжал кружку в руке и не доел ужин.       Вечер прошёл, как обычно. Повоевали за первенство в принятии душа, вместе чистили зубы, пихаясь локтями и давясь смехом, когда твои пальцы размазали по щекам Калеба зубную пасту. Несмотря на радость и незатейливое поведение, его всё же не покидало беспокойство: многие девушки из твоего окружения уже обзавелись парнями, влюблены и, кажется, по уши увязают в новом чувстве, а ты… Калебу страшно хотелось верить, что это он удерживает тебя от чувств к другим юношам. Да что говорить? Ему было мерзко даже представить, как ты вздыхаешь по кому-нибудь, ждёшь встречи с ним, а не с Калебом, доверяешь секреты тому, другому, чужому; как глотаешь слёзы от обиды после того, как тебе обязательно разобьют сердце, как тебя будут недостаточно любить и ценить. Улыбка сползла с губ, выдав его напряжение и стальную уверенность в простой истине: никто никогда не будет любить тебя так, как он; никто никогда не защитит, не убережёт, не подстрахует, ни примет тебя всей, целиком и полностью — всё, что ты можешь только дать, он, Калеб, а не кто-то другой, примет это с радостью и благоговением, благодарностью и трепетом. Но совсем скоро он отправится на учёбу в Скайхевен — и кто тогда присмотрит за тобой? Вы — он всей душой надеется, что этого не произойдёт! — отдалитесь друг от друга, и ты останешься одна, предоставленная сама себе и ошибкам юности.       Он не выдержит.       — Что с тобой? – обеспокоенно спросила ты, заглядывая в его потемневшие глаза. – Ты смеёшься, но я вижу — что-то не так. Тебя настолько расстроил день рождения Зейна?       «Лучше бы он не рождался», — хотелось съязвить, но такой ответ непременно бы тебя обидел, и он вновь стал Калебом-злюкой.       — Просто устал, – бросил он, однако для правдоподобности добавил: – Но спонтанный праздник меня тоже не радует. Мы давно не виделись с ним — зачем нас звать и делать вид, будто мы друзья?       Ты улыбнулась его любимой улыбкой — в груди тронулся лёд. Он приобнял тебя за плечи и потрепал волосы на макушке, ухмыляясь от твоих возмущений:       — Эй, отпусти! Калеб! Хватит, мои волосы…       — Чтоб не расслаблялась, – самодовольно хмыкнул он, выходя из ванной с тобой в обнимку.       Перед вами две двери — и каждый дальше в одиночку. Он чуть нахмурился, как хмурился каждый раз, когда вспоминал те далёкие времена, когда вам всё было нипочем и вы спали в одной постели, находя в друг друге спасение от ночных кошмаров. Но вы росли и продолжаете расти, а подобные ночёвки оборачивались утренними неловкостями и желанием поскорее встать, спрятаться, скрыть отзывчивость тела на её тепло.       Но тут ты повернула к нему голову и в твоих глазах он увидел то, что так желал.       — Ляжем вместе?       Калеб не сдержал улыбки, но постарался перевести её в нечто будничное — в обеспокоенность.       — Плохие сны?       Ты опустила взгляд, поджав губу, неопределённо мотнув головой.       Ему не нужны объяснения.       Вас объединял один ужас: просыпаться в поту и давиться собственным криком. Судорожно дыша и едва справляясь с рвущимся наружу сердцем, Калеб выбегал из спальни, чтобы приоткрыть дверь в твою. В полутьме, в тонком, прозрачном лунном свете, просачивающемуся в комнату сквозь расщелину в шторах, ему удавалось разглядеть твою поднимающуюся и опускающуюся грудь в ровном, мирном дыхании, которого он в эту секунду был лишён. В тот момент, глядя на спящую тебя, живую, невредимую — здесь, прямо за стеной его комнаты, им одолевала стойкая решительность сохранить тебя, спасти и оградить от всего, что может разрушить ваше спокойствие.       Все вокруг — враги, а вы созданы быть рядом друг с другом.       И, конечно же, он согласился проводить тебя в свою спальню. Согласился, принимая последствия. И согласился бы ещё, снова и снова, лишь бы вы оставались близки.       — Тебе лучше взять своё одеяло, – неуверенно пробормотал он, переступая порог комнаты.       Каждый раз, когда вы входили сюда рука об руку, его спальня наполнялась волшебством.       — Зачем?       И от твоего искреннего недоумения Калеб едва не застонал. Неужели ты правда не понимаешь?       — Чтобы мне не пришлось бороться за собственное одеяло, например.       Чтобы ты не испытывала моё и без того хрупкое терпение и сдержанность.       — И у бабушки не возникнет вопросов, если ты будешь укутана в своё одеяло: решит, что пришла после кошмара, как и раньше.       Чтобы сохранить в тайне слабости моего тела, которое и без соблазнов остро реагирует на твоё присутствие, голос, касания. Чтобы я хоть на миг мог поверить, что ещё способен владеть собой. Чтобы мне было легче притворяться, будто мы всё ещё брат и сестра.       — И что? Разве в детстве мы не спали вместе?       Калеб мягко улыбнулся и отчего-то протянул руку к твоему плечу, не решаясь коснуться. Обнять? Перебор. Похлопать? Глупости какие…       — Мы уже не дети, мелкая.       Ты прищурилась, а он с лёгкой усмешкой на губах отвернулся, выключая основной свет и компьютер, быстро раскидав вещи на рабочем столе по своим местам. Боковым взглядом ловя тебя, расстилающую его кровать. Ты забралась под одеяло по самый подбородок и улыбалась, как в детстве; волосы разметались по наволочке, рот приоткрылся в зевоте. В груди что-то сжалось и затрепетало при виде тебя в его постели.       — Ждёшь, пока место нагрею? – усмехнулась ты, подняв на него взгляд.       Калеб хмыкнул. Пальцы потянулись к воротнику футболки, цепляясь за ткань и оттягивая её наверх, приоткрывая живот, как вдруг осёкся. Замер, почти пристыженный, расправил ткань с испугом поглядел на тебя. Нет, он не может позволить себе лечь рядом с тобой с обнажённым торсом. Нет, точно нет. Никак нет. Исключено.       — Не стесняйся, – захихикала ты, заключая сделку с его потаёнными желаниями, пусть даже и не подозревала о них. Во всяком случае он надеялся. – Если тебе так удобнее, то и ладно.       Он почти поморщился: лучше бы ты испугалась, лучше бы ты не произнесла эти слова, лучше бы велела оставить футболку. Но ты буквально развязывала ему руки, подстёгивала, бросала вызов. Калеб-брат должен был закатить глаза, пошутить в ответ и оставить футболку в покое; но другой Калеб — вернее, его желание стать другим Калебом для тебя — сомневался, взвешивал собственное самообладание и возведённую им же грань.       Эхо твёрдого «нет» стало слишком далёким, незначительным и неотличимым среди всех остальных мыслей и прихотей. Он задержал взгляд на тебе и ухмыльнулся:       — Ты сама напросилась, мелкая.       Так ведь?       Точно сама?       — Нет! Не надо, только не…       Одним уверенным движением Калеб стянул футболку и, ощущая себя последним ребёнком на планете, нырнул в постель, играючи щекоча тебя сквозь одеяло за бока. Ты протестующе запищала, дёрнулась, а он не собирался тебя жалеть. Ты ведь не жалеешь его. Он смеялся, наблюдая за твоими попытками увернуться, отодвинуться, зарыться поглубже в одеяло подальше от его пальцев. Смеялся и чувствовал невероятное тепло: укрыться бы под одним одеялом и не видеть всего мира.       Женская нога согнулась в колене — и во избежание катастрофы Калеб плавно перевалился на левый бок, всё ещё заливисто смеясь. Ты поджала губы, красная и растрепанная, обиженно косясь на него. Красива. Прекрасна во всём своём проявлении. И так далека от него.       — Ты жесток.       — Ни капли.       Его невозмутимость заставила тебя обернуться к нему с искрящимися глазами и заметить:       — А сегодняшний вечер доказывает обратное.       — Только лишь то, что есть люди, которые мне неприятны.       — Тебе все неприятны.       — Нет, не все, – заупрямился Калеб.       Ты вскинула бровь.       — Сам себе веришь? Ах, да, неприязнь распространяется исключительно на тех, кто крутится вокруг меня. – «И как она заметила?» – Ты ведь знаешь, что так не может продолжаться вечно?       — Что? Почему?       — Забота, опека, контроль, защита. Ты сам сказал: мы больше не дети. Возможно, скоро у меня появятся отношения или ты встретишь свою…       — Нет, – слишком резко оборвал тебя он.       Ваши взгляды встретились. Твой — удивлённый, его — исполненный непреклонной воли. Твёрдый ответ, не требовавший раздумий легко слетел с его губ. Прежде, чем он успел взвесить, как ты отнесёшься к такому ответу.       С твоих слов могло показаться, что изъян в нём, хотя весь мир — одна большая трещина. Он не считал перебором свою заботу о тебе: так заведено, когда люди дороги друг другу. И уж точно не стремился найти кого-то, кто мог бы заполнить пустоту в его сердце. От мысли, что кто-то попытается вытеснить тебя, становилось омерзительно.       — У меня есть ты и бабушка. Зачем мне кто-то ещё? – чуть мягче добавил он, почти физически ощущая повисшую в воздухе паузу.       Ты приоткрыла рот, будто хотела возразить, но в конце концов просто покачала головой, протягивая руки к нему для объятий. И он охотно окружил тебя собой, стараясь успокоить взбунтовавшееся дыхание от соприкосновения твоих ледышек-ладоней с его телом. Ты уткнулась ему в шею, прикрыв глаза, а он осторожно поглаживал тебя по затылку, заботливо расправляя спутавшиеся пряди волос.       — Так ведь не может быть всегда, – прошептала ты, опалив его кожу горячим дыханием.       Он вздохнул.       — Может, если я захочу. И я хочу. Я выбрал этот путь для себя.       Даже если придётся смотреть на то, как ты встретишь свою любовь и уйдёшь с ней. Даже если не придёшь ко мне в поиске утешения, нуждающаяся во мне, моём тепле и словах. Даже если больше не поделишься тайнами — они станут вашими, чужими, недоступными для меня. Даже если перестанешь дразнить меня, даже если забудешь вновь, даже если цивилизация обратиться в крах… Я буду всегда рядом.       Ты чуть отстранилась, словно чувствуя, как над ним медленно нагромождается тень, грозящаяся прижать тебя крепче. Ближе допустимого.       — Ты не обязан, Калеб.       — Я хочу. Всё определено.       Вы странно улыбнулись друг другу. Лица так близко, так непозволительно близко. Изнуряюще. Дыхание сплетается, сливается, почти физически разбиваясь на атомы углерода. Калеб сглотнул, не понимая, почему ты не отворачиваешься, а продолжаешь смотреть на него. А должен ли он отвернуться? Должен. Должен. Должен, даже если не хочет — ох, как он не хочет.       Возможно, ему было бы легче, если бы он залез в голову и прочёл твои мысли. Стало бы легче, узнай он о том, что ты и сама неожиданно для себя поняла, как сильно хочешь прикоснуться к нему, поцеловать. Совсем не так, как принято. Стало бы легче, узнай он о твоём желании запечатлеть первый поцелуй с ним. Не с кем-то другим. А сейчас, с ним, в его постели. Пусть вами одолеет безумие, пусть повергнет гром, пусть отвергнут вас Врата Рая, — но сам Рай-предатель оказался слишком близко.       Твой взгляд опустился к его губам. На короткий миг, но он не остался незамеченным. Смущённо, быстро вернулась к фиолетовым глазам, чтобы увидеть в них немое подтверждение собственным чувствам, так резко охватившим тело. И даже жар его кожи ощущался ярче. Несмело, ты протянула ладонь к его лицу, очертив линию губ большим пальцем. Калеб заметно притих, выжидая, что ты предпримешь дальше. Наблюдая, где ты оступишься, где нужно будет тебя подхватить.       — Прозвучит странно, но…       И как тут подобрать слова?       — Говори, как есть, – прошептал он, не слыша своего голоса.       Всё внимание сосредоточилось только на тебе — подёргивание ресниц, осторожный выдох в его губы, проблеск желания в глазах, что тут же затмилось неуверенностью. Ты смущённо отвела взгляд, но он лёгким движением перехватил твой подбородок, вынуждая смотреть только на него, вбирая твой кислород в свои лёгкие.       — Не молчи, – попросил он. – Я не хочу недомолвок между нами.       — Ты решишь, что я глупая и прошу о том, что нельзя.       Калеб боялся давить, но был уже не в силах сдерживаться, читая в твоём взгляде молчаливое согласие на все его желания, что копились так много лет. От дерзкого порыва его сдерживала лишь твоя маленькая просьба. Но стоило ли искушать себя? Не станет ли из-за этого хуже вам обоим? Если это произойдёт, обратного пути не будет: всё изменится, перевернётся, ничто не будет прежним.       — Тогда пора спать, мелкая, – пробормотал он, надеясь скрыть дрожь в голосе.       — Стой! Я… – Ты вновь замялась. – Только не смейся, ладно?       — Какого ты обо мне…       — Поцелуй меня.       Калеб замер, пронизывая тебя взглядом, словно не верил, что ты сумела произнести это вслух.       Вот они — слова, которые он мечтал услышать всю жизнь; слова, вызывающие дрожь в конечностях, трепет в сердце и глупый страх, что всё происходящее — сон. Он боялся вдохнуть, моргнуть, словно всё могло исчезнуть в один миг, испепелиться.       Но твой тихий голос, неуверенный взгляд, просьба — живая, осязаемая — была ближе, чем воздух и от неё закружилась голова.       Он медлил, растягивая, смакуя момент откровения, будто наслаждаясь тем новым, что пламенным облаком окружило вас.       — Прости, я же говори…       Калеб позволил себе большее, неуклюже накрыв твои губы своими. Один раз, клялся он себе. Один — короткий, неловкий; первый — для вас обоих, от которого подкашиваются ноги, плывёт сознание и немеют кончики пальцев. Вы выдохнули, встретившись взглядами, и вновь сблизились друг с другом — осторожнее, медленнее, пробуя на вкус поочередно то нижнюю, то верхнюю губу. Калеб едва сдержал стон: твои губы оказались такими нежными и решительными, изводя его фантазию, будоража тело.       Судорожно дыша, он перевернул тебя, оказавшись сверху, вжимая твоё тело в свою постель. Твои руки скользнули по его животу к груди и плечам, тонкие пальцы очерчивали зарождающиеся под кожей мышцы. Отстраняться — преступление. Калеб жадно целовал тебя, словно что-то могло отнять тебя в сию же секунду, не дав ему насытиться. Впрочем, он вряд ли смог бы когда-то всецело насладиться тобой. Всегда будет мало.       В один миг твои зубы прикусили его нижнюю губу, сорвав стон. Ты улыбнулась — языки соприкоснулись, но тут же отпрянули, словно испугавшись новых ощущений, более интимных и запретных. Кончики языков всё-таки несмело отыскали друг друга, сплетаясь, дразня, скользя по ряду зубов. На этот раз стон твой — так приятно ощущалась его ладонь на бедре, бесстыдно приподнявшая пижамные шорты.       Перед глазами плясали искры, тело покачивалось в такт ласкам, когда Калеб ощутил нежную кожу под пальцами. Он мог бы целую вечность исследовать твоё тело, проникать под одежду, улыбаясь изгибу талии и замирая перед тем, как накрыть ладонью упругую грудь. Идеальная. Созданная для его ладоней.       Крепче — любовь, глубже — поцелуй, сильнее — ладонь сжала грудь, стон — откровеннее.       Отзывчивость твоего тела так и манила его прижаться бёдрами, дать почувствовать, насколько он хочет тебя, что ты пробуждаешь в его теле, как невыносимо, почти больно… Ладонь упёрлась в его грудь, и Калеб чуть отстранился, на миллиметр. Нос к носу, затуманены страстью и голодом глаза, отражающие миллиарды звёзд и галактик, в которых вы всегда были вместе.       — Всё хорошо? – спросил тихо-тихо, боясь разрушить то, что построили.       — Д-да, – ответ незамедлительный, такой же тихий.       Твои пальцы погладили его по щеке, будто осознавая, какую грань вы переступили. Детство — рука об руку, а теперь они, названные братом и сестрой, познавали друг друга заново, совсем не по-детски. Но правильно ли это? Его вес на твоём теле, касания, поцелуи пробуждали незнакомое прежде желание, заставляли выгибаться ему навстречу, не желали прекращения. Но разум вдруг прояснился: как вам быть после этого? Никто не поймёт, многие осудят…       Калеб вздохнул: в твоих глазах он увидел то, чего так боялся. Переосмысление. Сожаление. Тревогу. Он поспешно отстранился, упал рядом и попытался справиться с собственным телом, дыханием и мрачной тенью на сердце. Переборщил. Увлёкся настолько, что не заметил, когда ты вдруг передумала, пожалела, испугалась его.       — Прости, я… Больше не повторится.       Во рту пересохло, тело наполнилась не прежним теплом и тобой, а чёрствой, равнодушной виной. Он старше, он должен был предотвратить, остановиться, заметить… Он облажался.       — Н-ничего, я ведь сама попросила. И… – Ты облизала губы, обожжённые его, его поцелуями, – Уже поздно. Пора спать.       Ты повернулась к нему, распылённому и едва пришедшему в себя, спиной, укутавшись одеялом. Щёлк! – выключила свет не только в комнате, но и в его душе.       Калеб сглотнул. Он уважал твоё решение, не мог ему препятствовать и никогда бы не стал. Но то, что всколыхнулось в нём во время поцелуя с тобой; то, что рвалось наружу, когда он услышал твоё «поцелуй меня»; то, что сплетало вас языками, вызволяло из горла стоны, топило в бездне удовольствия — не могло исчезнуть. Оно жгло изнутри, как запретный огонь, которому нет покоя.