Беспокойство вод

На следующее утро Фурина проснулась в одиночестве. Её пробудил едва уловимый голос, будто долетавший издалека, — кто-то тихо, но настойчиво звал её по имени. Вокруг царила пустота. Придя в себя, она заметила, что лежит, укрытая тяжёлым кафтаном Невиллета. Ткань хранила прохладную свежесть морского бриза и тёплый, едва уловимый шлейф его присутствия. Любопытно, — мелькнуло у неё в голове, — это запах от частых прогулок у воды или оттого, что он просто редко его стирает? Она медленно поднялась. В висках лёгко стучало, причина была неясна, пока память не озарилась вспышками вчерашнего вечера. По щекам разлился жаркий румянец. Какая неслыханная дерзость… Она не позволяла себе ничего подобного с тех самых пор, как сбросила бремя Архонта. И уж тем более — с ним, с самим верховным судьёй, Невиллетом. Поцелуй, сорвавшийся с её губ без позволения, без его явного согласия… Раньше она гнала от себя даже мысли об этом. Хотя чувства, тихие и глубокие, всегда жили где-то внутри, но она не смела признаться в них даже себе — ей не полагалось никому открываться, особенно так безрассудно и близко. Не торопясь, Фурина встала, бережно сложила кафтан на его постели и направилась к выходу. Находиться в его пространстве теперь было невыносимее, чем перебирать в памяти смутные воспоминания. Правильно ли она поступила? Быть может, он и сам ещё не определился в своих чувствах. Возможно, он видит в ней лишь бывшую правительницу, но из вежливости или собственной неопытности, не стал её отдалять. Эти мысли вихрились в голове, сопровождая каждый её шаг по длинному коридору и плавному спуску по лестнице. Внизу, у самого выхода, она внезапно остановилась. Взгляд её притянула величественная, знакомая до боли дверь — та самая, что вела в кабинет месье Невиллета. Рядом послышался сдержанный шёпот служащих: что делает здесь госпожа Фурина, после отставки она стала редкой гостьей во дворце Мермония. Она ощутила на себе любопытные взгляды, и это вернуло её к действительности. Смущённая, почти захлёбываясь нахлынувшими, подобно приливным волнам, мыслями, она вышла на улицу и почти бегом устремилась к своему дому — единственному месту, где можно было укрыться от чужих глаз и собственной внезапной откровенности.

***

С самого утра Невиллет сидел в своём кабинете, но работа не шла. Взгляд скользил по строкам документов, не цепляя смысла, мысли упрямо возвращались к ней — к тонким рукам, шелковистым прядям волос, нежной коже, к тем самым гетерохромным глазам, в которых мерцали оттенки океана… И к её губам — мягким, чуть сладким на вкус, словно украденный миг неспешного угощения. Это смущало. Это казалось неправильным. Почему она это сделала? Как должен был отреагировать он? Проявить больше чувств или, напротив, холодную сдержанность? Он никогда не испытывал ничего подобного и не наблюдал таких проявлений у других — вникать в чужую личную жизнь всегда казалось ему неуместным. Да и спросить совета было не у кого. Разве что у Сиджвин, которая понимала его лучше многих и куда тоньше разбиралась в людях. Но как ей сказать? О чём именно спрашивать? Вероятно, и она сама не знала, как поступать в подобных ситуациях. Его размышления прервал стук в дверь. Наверное, пришел первый посетитель, который хоть ненадолго остановит этот беспокойный поток мыслей. Однако вошёл лишь служащий, чтобы сообщить об отмене всех встреч на сегодня. С одной стороны, можно было порадоваться внезапному затишью в делах, с другой — ничто больше не ограждало его от навязивых дум. — Фурина… Фурина… Фурина… — прошептал он в тишину кабинета и опустил голову на сложенные на столе руки. Жест несвойственный, почти детский, который он никогда себе не позволял, даже в моменты крайней усталости. Сейчас он напоминал скорее растерянное существо, пытающееся разобраться в чём-то сложном и неуловимом. И тогда в голове мелькнула мысль, показавшаяся на первый взгляд вполне разумной: а что, если обратиться к книгам? Сходить в библиотеку, подобрать несколько трудов, где описываются подобные ситуации. Возможно, в них он найдёт хоть какие-то указания — как следует реагировать на её поступок и что предпринимать дальше. Хоть какая-то ясность, хоть намёк на понимание в этом внезапно усложнившемся мире человеческих отношений. Мысль о библиотеке на мгновение показалась якорем спасения. Книги — они не подведут. В них есть система, классификация, проверенные временем схемы. Он встал, и движение его было резким, почти механическим, будто он пытался сбросить с себя оцепенение и отправился в библиотеку дворца Мермония, в которой было мало людей и он бы смог свободно найти то что ищет. Просторные залы дворцовой библиотеки встретили его торжественной тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц от редких посетителей, да мерным тиканьем маятника старинных часов. Пахло пылью, старой бумагой и знанием — упорядоченным, разложенным по полкам. Здесь он чувствовал себя увереннее. Здесь всё имело свой индекс и место. Он приблизился к разделу, посвящённому философии межличностных отношений, этикету и даже поэзии. Но чем дольше он вглядывался в корешки фолиантов, тем острее становилась абсурдность замысла. «Этика государственного управления», «Трактат о долге и чести», «Основы риторики»… Где здесь глава о том, как поступать, если тебя внезапно поцеловала женщина, которую ты знаешь пять столетий? Какой кодекс распутывает клубок из чувства долга, растерянности и этого странного, смущающего тепла в груди? Он взял наугад томик стихов. Строки, полные огня и страсти, показались ему чуждыми, почти вульгарными. Другой, более сдержанный труд о психологии, говорил об «аффективных реакциях» и «социальных конвенциях» сухим, бесчувственным языком. Ни одно слово не ложилось на его собственное смятение. Ни одна формула не описывала Фурину — ту, что могла быть театральной и надменной, а теперь предстала такой… беззащитно искренней. Он закрыл книгу. Тишина библиотеки внезапно стала давящей. Знания, столетиями копившиеся здесь, оказались бесполезны. Он стоял посреди храма мудрости, чувствуя себя глупее, чем когда-либо. Разум, его главный инструмент, его опора, давал сбой. Логика разбивалась о простую память о прикосновении. Вернувшись в кабинет, он не сел за стол. Подошёл к окну, глядя на спокойные воды Фонтейна. Обычно их вид умиротворял, наводя на мысли о течении времени и незыблемости законов. Сегодня же вода казалась зеркалом его собственных неспокойных мыслей. Возник новый, тревожный вопрос: а что, если он всё испортил уже самой своей реакцией — этой ледяной окаменелостью, в которую он обратился тогда? Может, в её глазах это выглядело как отвращение или высокомерие? Мысль о том, что причинил ей боль, уколола острее любой неопределённости. И тогда, скрестив руки за спиной, он начал мысленно проигрывать диалоги. Десятки вариантов. Тысячи интонаций. Он, Верховный судья, вёл изощрённую полемику с воображаемой Фуриной, искал безупречные формулировки, строил неопровержимые логические цепочки. Но каждый мысленный разговор заходил в тупик, потому что он не знал самого главного — что она чувствует на самом деле. Её поступок был как внезапный всплеск на глади воды, а что скрывалось в глубине — тёплое течение или холодная пучина, — ему было не дано понять. Он терзался не столько самим поцелуем, сколько своей неспособностью найти «правильный» ответ. Мир, который он выстроил из законов, долга и порядка, дал трещину, и через неё хлынуло что-то живое, непредсказуемое и пугающе прекрасное. И одно из могущественных существ Фонтейна в этот момент было не в море, а здесь, в кабинете, побеждённый простым человеческим недоумением сердца, которое, кажется, наконец-то забилось не в такт маятнику истории, а в собственный, сбивчивый ритм.

***

Вернувшись в свой скромный домик, Фурина захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, будто пытаясь физически отгородиться от только что пережитого. Но стены не могли остановить внутреннюю бурю. Тишина жилища давила на уши. Она механически сняла туфли, прошла в небольшую гостиную, но не села. Беспокойная энергия гнала её из угла в угол. Её пальцы сами тянулись к губам — тому месту, где ещё жило призрачное, но жгучее воспоминание о другом прикосновении. Она тут же отдергивала руку, будто обожглась. Взгляд метался по комнате, ища то за что она могла зацепиться, тут на глаза попадается зеркало и она решается подойти к нему. Фурина остановилась перед высоким зеркалом в резной раме. В его глубине отражалась не богиня, не архонт и не прима оперы. Стояла девушка с лицом, на котором смешались усталость и смущение, а в разноцветных глазах плавало что-то потерянное и беззащитное. Она молча смотрела на своё отражение, пока тишина в комнате не стала невыносимой. И тогда губы её дрогнули, и тихий, чуть хрипловатый шёпот нарушил безмолвие, обращаясь к самой себе. — Ну что, — начала она, и голос звучал укоризненно. — Достигла желаемого? Сорвала аплодисменты в личном театре единственного искреннего к тебе зрителя? Её отражение молчало. Фурина вздохнула, и её плечи опустились. — О чём ты думала? — уже мягче спросила она, и в этом вопросе слышалось не только обвинение, но и искреннее недоумение. — Что он поймёт? Что это будет какой-то… знак? Или просто не думала вовсе? Она поднесла кончики пальцев к своим губам, как бы проверяя, не осталось ли там того ощущения — чуть прохладного, чуть сладкого, безумно, даже слишком дерзкого. В зеркале девушка повторяла этот жест, и это выглядело как странный, интимный ритуал. — А что, если он просто… не знал, как тебя оттолкнуть? — голос её стал ещё тише, почти исповедальным. — Что если ты вложила в этот жест всю свою накопленную глупость, а для него это было лишь… нарушением протокола? Она замолчала, вглядываясь в собственные глаза, будто пытаясь найти в их глубине, в синем и в бледно-голубом, хоть крупицу былой уверенности. Но находила только смятение. — Кому ты теперь пожалуешься? — прошептала она, и в этой фразе прозвучала вся горечь её нового существования. — Знакомым? Они знали маску. Публике? Она обожала легенду. Даже сама себе… разве может актриса дать совет теперь уже простой девушке? Она сделала шаг назад, отрываясь от зеркала, но её взгляд всё ещё был прикован к отражению. — Остаётся только ждать, — констатировала она уже с твёрдостью, которой не чувствовала внутри. — Ждать, что скажет он. Или… найти слова первой. Но какие? Последний вопрос повис в воздухе риторическим и неразрешимым. Она повернулась к зеркалу спиной, больше не в силах выносить этот безмолвный допрос. Но вопросов от этого не убавилось. Они лишь глубже ушли внутрь, став частью того тихого хаоса, что царил в её душе. Единственный собеседник, который всегда был рядом — её собственное отражение, — не дал ответов. Он лишь безжалостно отразил всю глубину её одиночества и растерянности. Фурина опустилась на пол и обняла колени руками, положив на них свою голову, пытаясь как то разложить по полочкам свои мысли.

***

Невиллет осознал, что в кабинете больше не осталось ни единой мысли, не затронутой ею. Работа казалась бессмысленной, воздух — спёртым. Единственным местом, где ещё сохранялась видимость порядка, была библиотека, в которую он ранее уже ходил. Он снова отправился туда, но не с целью что-то найти, а просто чтобы сменить декорации пытки. Возможно, монотонность рядов, тишина и строгость знаний вернут хоть крупицу ясности. Он бродил между стеллажами, пальцы машинально скользили по корешкам, не цепляясь за названия. Его взгляд был рассеянным, направленным внутрь себя. Он остановился в отделе художественной литературы, куда заглядывал раз в столетие. Здесь царил иной порядок — не логический, а эмоциональный. И тогда его взгляд упал на книгу. «Серенада одинокой волны». Потрёпанный томик, затерявшийся между эпическими поэмами. Название вызвало слабый отклик — что-то о море, о тоске. Без особой надежды, почти чтобы занять руки, он снял её с полки и устроился в глубоком кресле у окна. Сначала он читал настолько отстранённо, насколько это было возможно. История капитана и знатной дамы казалась ему набором шаблонов. Он отмечал клише, предсказуемые повороты, и это даже немного успокаивало — вот она, простая человеческая выдумка, не стоящая серьёзного внимания. Он погружался в ритм чужих страстей, как в фоновый шум, и на время этот шум действительно заглушал его собственные, более острые думы. Но постепенно, незаметно, фон начал выдвигаться на первый план. Описания стали детальнее, язык — более чувственным. Когда автор писал о том, как героиня «замирала от прикосновения к её запястью», Невиллет непроизвольно вспомнил, как вчера вечером его рука касалась её плеча. Абстрактное «запястье» обрело знакомые очертания. Он отвёл взгляд от страницы, сделал паузу, но что то внутри, заставило его читать дальше. И он подошёл к необычной для него сцене сцене. Каюта. Приглушённый свет. Шёпот, который, согласно тексту, был «жарче любого признания». Он читал, и слова начали обретать объём и температуру. А потом… потом случился сбой. Фраза «его губы коснулись нежной кожи её плеча» перестала быть просто фразой. В его сознании, с ужасающей, фотографической чёткостью, возникло её плечо. Не книжной героини. Фурины. Той самой, с гладкой, бледной кожей, обычно скрытой театральными нарядами. Он представил, как его собственные губы прикасаются к этому месту, к изгибу между шеей и плечом и по его телу прошёлся жар, будто электрический разряд, внезапно возникший из неоткуда. Он увидел, как она при этом могла бы вздрогнуть, как её ресницы могли бы опуститься, как в горле мог бы сорваться короткий, сдавленный вздох. Книга задрожала в его руках. Он попытался остановить поток, заставить разум работать критически, но воображение уже вышло из-под контроля. Оно подсовывало ему другие картинки: её рука, впутывающаяся в его волосы, её взгляд, потерянный и не фокусирующийся, её тело, мягко утопающее в складках простыни… Детали, которых не было в книге, его собственный разум достраивал с пугающей щедростью. Это было сокрушительно и безумно неловко. Четверть его мыслей теперь была заражена этими яркими, постыдными, обжигающе детальными образами. Он пытался заменить их чем-то другим, статьями закона, картой течений, но они возвращались, настойчивые и живые, привязанные к каждому прочитанному слову о прикосновениях, взглядах, шёпотах. Он резко захлопнул книгу. Звук был похож на выстрел в тишине зала. Его дыхание сбилось, лицо горело. Он встал, поставил книгу на полку не глядя, и почти бегом покинул библиотеку, не в силах вынести соседство с этим зеркалом, отразившим глубины его собственного, только что открывшегося смятения. Он вышел из дворца Мермония, и вечерний воздух не принёс прохлады. Он нёс с собой внутренний пожар, разожжённый чужими словами и раздутый его собственным, внезапно пробудившимся и пугающим воображением. Осмотревшись и убедившись что хвала удаче, людей на улице было мало, он развернулся и пошёл в сторону... А куда он вообще пошёл? Он не знал сам, просто начал идти по одной из улиц и пытаясь отогнать от себя непристойные мысли.

***

Часы тянулись, не делясь на минуты, а сливаясь в одну непрерывную полосу терзаний. Когда тишина дома стала звучать громче крика, а стены начали беззвучно приближаться, Фурина поднялась. Движение было медленным, будто против веса невидимых цепей. Ей нужен был воздух, шум, движение — что угодно, лишь бы вытеснить из сознания навязчивый хор мыслей. Она накинула на себя плащ и вышла на улицу. Её встретил вечерний Фонтейн — оживлённый, яркий, и почему то немного... чужой. Она двинулась вперёд, становясь тенью в потоке людей. Звуки города: смех, звон монет, отрывистые разговоры, долетали до неё будто сквозь толстое стекло. Она почти не слышала их, как актёр на сцене не слышит шёпот за кулисами, пока сам произносит свой монолог. А в ней звучал её собственный, безжалостный монолог, прямо как на сцене. Дерзость… Глупость… — отбивал такт шаг по брусчатке. Что же он теперь думает? Наверное, презирает. Или, что хуже, жалеет. — шептали листья на променаде. Я наверное разрушила всё. То хрупкое, что было между нами. Простое уважение, нейтралитет… Всё испортила одним жестом. — вторил ритм её сердца. Она винила себя не только в поступке, но и в его последствиях — в этой душащей неловкости, в невозможности вернуть время назад. Бывшая архонт, величайшая актриса, споткнулась о собственную, неподдельную эмоцию, и теперь не знала, как подняться. Ноги сами несли её в сторону воды. И вот перед ней открылась площадь с фонтаном. Он не был самым величественным, но в его мерном плеске была своя, умиротворяющая музыка. Струи взмывали вверх, чтобы рассыпаться на тысячи сверкающих капель и пасть обратно, в объятия бассейна. Вечный цикл взлёта и падения, силы и смирения. Фурина подошла, как зачарованная, и опустилась на холодный, гладкий мрамор края фонтана. Усталость, глубокая и всепоглощающая, накрыла её с головой. Она не смотрела по сторонам, не видела зажигающихся фонарей. Её взгляд, потерянный и невидящий, был прикован к воде. В дрожащей, искрящейся поверхности ей чудились отражения прошлого: вспышки софитов, восторженные лица толпы, гордое одиночество на троне… и далёкий, всегда невозмутимый силуэт в судейской мантии. Вода стирала чёткие контуры, превращая всё в зыбкое, неуловимое воспоминание. Она сидела неподвижно, отдавшись во власть шума воды и собственного опустошения.

***

Невиллет шёл по вечернему городу без определённой цели, его шаги отбивали чёткий, но бессмысленный ритм. Воздух, пропитанный запахом моря, цветущих цветов, десертов и тонким ароматом кофе, не приносил прояснения. И когда он вышел на площадь, его взгляд, скользящий по пустынным скамьям и силуэтам фонтана, наткнулся на одинокую фигуру и замер. Она сидела на краю фонтана, отрешенная и бездвижная, будто статуя, забытая в нише времени. Тусклый золотистый свет фонаря падал на неё сверху, смешиваясь с холодным серебром лунного отражения в воде. Это создавало вокруг неё ореол — неяркий, но размывающий границы между реальностью и сном. Он остановился в тени, не смея приблизиться, боясь разрушить картину. И впервые за этот долгий день мучительный вихрь его мыслей сменился странной, приглушённой ясностью созерцания. Он видел, как свет играл в её волосах, превращая серебряные пряди в жидкий металл, а тёмно-лазурные — в тайную глубину ночного неба. Они были слегка растрёпаны ветерком, и эта небрежность делала её бесконечно живой и хрупкой. Его взгляд скользнул по чертам её лица, смягчённым полутьмой. Резкая, театральная выразительность уступила место усталой грации. Длинные ресницы отбрасывали еле заметные тени на щёки, а губы, обычно подчёркнутые уверенной улыбкой или гримасой, были слегка приоткрыты, будто застыв на невысказанном слове или вздохе. Выражение её лица было не читаемым, но глубоким — в нём была тихая грусть, задумчивость и та усталость, что проникает в самые укромные уголки души. Он заметил её руки, изящные, с тонкими пальцами, они казались удивительно беззащитными без своих привычных театральных жестов. Одна из них слегка касалась мрамора, и контраст между живой, бледной кожей и холодным камнем был поразительно красивым и щемящим. Плащ, который она видимо накинула перед выходом, спадал с её плеч мягкими складками, и в этой простой одежде, лишённой величия и маскарада, она была прекраснее, чем в любом из своих ослепительных нарядов. В ней не было ничего от архонта или актрисы — только уязвимая, дышащая красота человека, застывшего на краю собственных мыслей. Минуты тянулись, сливаясь в единый миг вне времени. Он наблюдал, как капли воды, подхваченные ветерком, сверкали в воздухе рядом с ней, как крошечные звёзды, возникающие и гаснущие. Он видел, как её грусть едва заметно поднималась и опускалась в такт дыханию. Вся буря внутри него стихла, сменившись тихим, болезненным и абсолютным восхищением. Он не думал ни о вчерашнем дне, ни о завтрашнем. Существовала только эта картина — печальная, совершенная и бесконечно далёкая, хотя он мог преодолеть расстояние между ними за два десятка шагов. И он так и стоял, невидимый наблюдатель, пока наконец, будто почувствовав тяжесть этого безмолвного внимания на себе, она не совершила самое медленное в мире движение. Её плечи едва вздрогнули, словно от внезапного озноба. Затем, с неохотой, она начала поворачивать голову. Сначала в профиле мелькнул только образ, а потом — растворивший в себе весь рассеянный свет площади, взгляд устремился прямо в ту тень, где стоял он. Взгляд, ещё не осознающий, но уже встревоженный, уже вопрошающий. И время, остановленное на мгновение, снова пришло в движение. Фурина не двигаясь смотрела на него, осознание того, кто стоит сейчас перед ней, отчётливо ударило ей в голову слишком резко и заставило ненадолго окаменеть. Как долго он тут стоит?... Сразу же принеслось у неё в голове. Зачем он пришёл... Фурина понимала что не сможет теперь никуда убежать и подумать над этим ещё, вот он стоит перед ней, тот кто заставил на продажу всего сегодняшнего для чувствовать себя очень неловко, но в тоже время дарующий невероятные, тёплые воспоминания. Перед глазами всё поплыло, сердце забилось в ушах, а дыхание стало более частым, будто кто то забирал у неё воздух. Она инстинктивно захотела пойти назад, тело кричало ей бежать, но разум не позволял сделать ни шагу. Положение усугубляли её мысли: что он сейчас думает обо мне. Нет я не могу предстать такой перед его глазами. Что он от меня хочет? Мысли путались и накладывались одна за другой. Невиллет смотрел на неё и не мог ничего сказать, но присмотревшись увидел в её глазах... Ужас? Он пугал её своим присутствием?... Но ему было уже не до своих мыслей. Преодолев расстояние между ними быстрыми шагами, он подошёл к ней и взял её за руки немного наклонившись. — Фурина... Вы в порядке?... — вопрос был довольно глупый, что Невиллет сразу понял, из за нервов сам не понял что сказал, а Фурина никак не могла ему ответить, в глазах начало темнеть, а ноги слегка подкашиватся, она пыталась немного убрать свои руки из его мягкой хватки, но сделать это не получалось как бы она не старалась. — Фурина давай присядем — Невиллет осторожно её приполнял и посадил у ближайшей лавочки,а сам встал рядом будто бы оберегая её от нежелательных взглядов,хоть таковых и не было и стал наблюдать я дальше за её состоянием. — расслабся, ничего страшного не происходит. — Невиллет старался успокоить её и одной из рук погладил по голове. Фурина пыталась сдержаться от нежелательных для неё слез, она так не хотела чтобы он снова видел её при эмоциях что выдавала её всё ещё хрупкая психика. Раны прошлого не могут затянуться так быстро, особенно те которые терзали долгие годы, они продолжают кровоточить заставляя её страдать почти также как раньше, некие пластыри не спасали её на долго, но заставляли рану затягиваться быстрее и Невиллет был одной и самой важной из этих заплаток, но использовать его только как подушку безопасности или удобного друга которому всегда можно высказаться, она не хотела. Она думала, он может считать что она пользуется им, хотя она ничего особо и не делала для таких мыслей. Голову теперь заполняли её собственные голоса которые говорили ей: Он притворяется, ты ему не нужна, он с тобой только из жалости, если выскажешься то он тебя возненавидит. Она невольно опустила голову и прижала руку к лицу стараясь себя как нибудь успокоить. Всё о чем она думала весь день, только что вылилось ей всё разом только что. Но вдруг через пелену мыслей, она почувствовала его руку на своей голове, успокаивающую и невероятно нежную. Слеза сама стекла по её щеке, но она смогла сдержать остальные. Его плавные поглаживания по волосам возвращали ей разум и заставляли возвращаться её сознанию в реальность. — я вас напугал? — наконец заговорил Невиллет и Фурина подняла на него взгляд. — извините меня за мою дерзость во время вчерашнего вечера... — Фурина слегка покраснела и отвернулась чувствуя на себе его взгляд. Всё теперь он точно что то скажет, зачем вообще надо было эту тему поднимать, сказала бы лучше что просто поплохело и ушла бы отсюда подальше, но его рука... Как можно было уйти от этих прикосновений... Крутилось у неё в голове Невиллет замер. Напоминание о вчерашнем вечере заставили кончики его острых ушей слегка покраснеть. Взгляд застыл на ней, посмотрел на её губы и он сразу будто бы снова почувствовал их сладковатый вкус и мягкость. Он не мог подобрать слов, но своим молчанием делал только хуже, вдруг она подумает что ему плевать или ему вовсе не понравилось то что вчера произошло. — знаете... Я был не совсем против такого расклада... — сказал он и присел рядом с ней, убрав руку с её головы. Фурина повернулась на него явно не ожидая такого ответа от него. — Но... — а что но? Она задумалась о том, почему она вообще решила что ему это будет неприятно, может она себя просто накрутила и ничего такого не было или он и сейчас притворяется. Фурина опустила взгляд на плитку, выложенную около фонтана, наблюдая как редкие капли воды падают на неё. — не переживайте, я никогда не был и не буду против ваших действий. — сказал он выдохнув и посмотрев туда же слегка смутившись от собственных слов. А Фурина уже успела придумать как уйти от этой темы, на смену этой она конечно выбрала не самый лучший разговор, но наверное не такой смущающий как этот. — Невиллет... — один из немногих раз когда она называла его по имени после минувших событий. — почему ты решил тогда меня спасти от самоубийства? — вероятно она задавала такой вопрос ранее, но так и не получила внятного или удовлетворяющего ответа. — я стоял на берегу и заметил человека идущего по путям, но не успев что либо подумать, этот человек уже летел вниз, я успел всмотреться в его образ и понял что это вы. — Невиллет сделал паузу будто бы собирался с мыслями, хотя пока что весь его диалог звучал спокойно и непринуждённо. — я подумал о том что ты разобьешься о воду и что то внутри сразу заставило немедленно тебя схватить, возможно это было, как люди говорят, эгоистично, но я тогда не смог совладать перед терзающими мыслями о вашей смерти... Смерти ещё одного ...Человека. — он явно хотел что то добавить перед этим словом, но не стал, ведь она может не совсем так это понять. Фурине стало немного любопытно, что за слово должно было стоять после его запинки или он просто не понимал как к ней обращаться, как к архонту, человеку, существу или ещё как нибудь по другому, но всё таки любопытство взяло верх и она решила спросить. — вы хотели что то добавить? — Спросила Фурина прямо в лоб и пожалела о своих словах, не нужно было так резко задавать вопрос, а если он об этом говорить не хочет. Невиллет замолчал на несколько секунд, что ей ответить? Он не знал как правильно построить фразу и решил перевести тему. — Мисс Фурина, уже довольно поздно, может быть вы позволите проводить вас до дома? — спросил Невиллет и встал с лавочки протянув ей руку. Фурина поняла что её вопрос был наверное... Не такой какой она могла бы задать на их стадии отношений и почувствовала облегчение от смены темы, улыбнувшись и медленно положив свою ладонь на его. Даже через перчатки чувствовалась лёгкая прохлада его рук, вот бы потрогать их на прямую, без ткани, но думать о таком ей не подабало, она слегка смутилась и быстро перевела ход своих мыслей на что то другое. — благодарю. — сказал Невиллет и слегка потянул её руку на себя заставляя подняться с лавочки и пошёл по ночной аллее. На них падал тусклый свет фонарей создавая уютную и в то же время интимную атмосферу только для них двоих, Невиллет шёл, держа её руку под локтем, будто бы прямо сейчас он не провожал её до дома, а шёл под венец или вёл на танец какую нибудь богатую и важную даму. Хотя в какой то степени Фурина и была для него самой дорогой и важной девушкой Кур-де Фонтейна, в чем он не мог признаться не ей не себе, но чувствовал это где то в укромных уголках драконьего сердца. Фурина обдумывала всё что сегодня и вчера произошло, и зачем она только так себя накручивала, ему вроде бы даже это всё нравится... И ей тоже, она не хотела думать об этом, но мысли о запахе его кафтана, нежности в его действиях, мягкости рук, бархатистой речи... Фурина встряхнула головой пытаясь отбросить все эти мысли и даже не заметила, то как они дошли до двери её дома. Невиллет остановился не намереваясь заходить внутрь, особенно без разрешения хозяйки. Фурина поняла что он пойдёт к себе, вероятно у него всё ещё осталось много работы и зашла в дом сама, отпуская его руку, но как только она практически её убрала, он взял её за запястье будто бы не желая отпускать и пару секунд молчал, а после заговорил. — завтра я прийду на то же место вечером в 19:00, буду рад вас увидеть. — и перед тем как она успела что либо ответить, он отпустил её руку и быстро удалился оставив за собой только странное и очень приятное чувство в душе у Фурины.