Глава 16. ВАЖНЫЙ РАЗГОВОР.

❝ Магия — это просто наука, которую мы пока не понимаем ❞

Артур Кларк.

      Остаток дня прошёл в монотонной рутине больничной жизни.       Медсестры меняли капельницы, проверяли показатели, записывали данные в медицинские карты.       Приходили и уходили — негромко, профессионально, стараясь не тревожить пациентов лишний раз. Каждые два часа кто-то подходил к кровати Гарри Поттера: измерял температуру, ставя градусник под язык, накачивал манжету тонометра на худенькой руке, светил маленьким фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков, задавал простые вопросы: «Как ты себя чувствуешь?», «У тебя болит что-нибудь?», «Хочешь пить?», «Тебе нужно в туалет?».       Андрей отвечал на эти вопросы коротко, односложно, экономя силы, играя роль слабого, истощённого ребёнка, который с огромным трудом приходит в себя после тяжелейшей травмы. Это было несложно — тело действительно было предельно слабым, каждое движение — даже поворот головы — давалось с ощутимым усилием, мышцы ныли, кости болели, голос звучал хрипло и надломленно.       Но внутри, под маской детской беззащитности, его сознание работало на полную мощность, как хорошо отлаженный механизм.       Анализировал факты. Выстраивал гипотезы.       Планировал следующие свои шаги.       «Магия существует. Это факт, который я больше не могу отрицать, как бы это ни противоречило всему, что я знал о реальности. Видел собственными глазами — свет из палочки Кингсли, свет без видимого источника энергии, без батареек, без электричества, без любого физического объяснения. Следовательно, мир устроен на порядок сложнее, чем я думал всю свою жизнь. Есть материальная реальность — та, что подчиняется привычным законам физики, химии, биологии, которые я изучал в школе и университете. И есть магическая реальность — та, что нарушает эти законы или действует по совершенно иным, мне пока абсолютно неизвестным принципам. Вопросы: как они сосуществуют? Как магический мир остаётся скрытым от обычного? Какие механизмы работают? Технологические? Магические? Юридические? Какие законы регулируют взаимодействие между двумя мирами? Существуют ли международные договоры? Кто их контролирует? И самое главное — кто такой Гарри Поттер в этом магическом мире? Обычный ребёнок-волшебник или кто-то особенный? Почему его клиническая смерть вызвала такой резонанс, что кто-то прислал Кингсли, который явно не простой "дальний родственник", а профессионал высокого уровня? Нужна информация. Систематизированная, проверенная информация. И желательно поскорее».       Проблема заключалась в том, что получить эту информацию было неоткуда. Он лежал в изолированной больничной палате, окружённый медицинским оборудованием и умирающими стариками без сознания. Доступа к книгам, газетам, интернету (он вообще был в 1989 году?), любым источникам знаний не было. Спрашивать напрямую у медперсонала о магии было невозможно — они, очевидно, самые обычные люди, ничего не знающие о параллельном мире.       Оставался только Кингсли Бруствер. Который обещал вернуться.       «Но когда? Сегодня вечером? Завтра утром? Через неделю? И самое важное — можно ли ему доверять?»       Андрей всю свою профессиональную жизнь не доверял никому с первого взгляда. Доверие нужно было заслужить, доказать не словами, а конкретными делами, фактами, последовательным поведением. А этот человек — Кингсли Бруствер — появился буквально из ниоткуда, с явно фальшивой легендой о дальнем родстве, продемонстрировал существование магии одним движением палочки и исчез так же внезапно, как и появился.       «Кто же он на самом деле? Полицейский — или как там они называются — магического мира? Агент спецслужб? Телохранитель? Или кто-то совсем другой, с собственной повесткой дня? И что ему — или тем, кто его послал — нужно от Гарри Поттера?»       Слишком много вопросов. Критически мало ответов.

***

      В полдень принесли еду.       Не обычную больничную еду на стандартном пластиковом подносе с разделёнными секциями, а что-то специальное — жидкое питание в прозрачной пластиковой бутылочке с мягкой силиконовой соской, как для младенцев или тяжелобольных.       Маргарет, которая всё ещё дежурила — видимо, у неё была очень длинная двенадцатичасовая смена с восьми утра до восьми вечера — всё объяснила, осторожно помогая ему приподняться в полусидячее положение и подложив под спину и голову несколько дополнительных подушек:       — Твой желудок полностью отвык от твёрдой пищи за время голодания и комы, Гарри. Врачи категорически запретили давать тебе обычную еду — это может вызвать серьёзные осложнения, вплоть до разрыва стенок желудка или кишечника. Поэтому начинаем с жидкого лечебного питания — это специальная медицинская смесь, обогащённая белками, калориями, витаминами, минералами, всем, что нужно истощённому организму. Пить нужно очень медленно, совсем маленькими глотками, делая паузы. Если почувствуешь малейшую тошноту, боль в животе, головокружение — немедленно останавливайся и сообщай мне. Обещаешь?       Андрей кивнул, с трудом удерживая вертикальное положение — мышцы спины и шеи ослабли настолько, что даже сидеть с поддержкой было непросто. Взял бутылочку обеими руками — пальцы предательски дрожали от слабости, почти не слушались, пришлось сосредоточиться, чтобы удержать скользкий пластик — и медленно поднёс к пересохшим губам.       Вкус оказался... странным, неожиданным. Приторно-сладковатым, но одновременно с явным химическим, лекарственным привкусом, напоминающим растворённые таблетки.       Консистенция была густая, больше похожая на хороший молочный коктейль с мороженым, чем на обычную жидкость — приходилось не столько пить, сколько слегка напрягаться, чтобы высасывать её через тугую соску.       Первый глоток опустился в пустой желудок — и тот немедленно сжался, болезненно запротестовал против вторжения. Острая тошнота волной накатила на горло.       Голова закружилась. В висках застучало.       Андрей замер, зажмурился, сделал несколько медленных глубоких вдохов через нос, борясь с позывом к рвоте. Подождал тридцать секунд, сорок, минуту и ещё одну — пока неприятное ощущение хоть немного, но отступило, стало терпимым.       Потом, собрав всю свою волю, сделал ещё один совсем маленький глоток. Меньше чайной ложки.       Подождал.       И ещё один глоток.       Медленно, мучительно неспешно, останавливаясь после каждых двух-трёх глотков, он осилил примерно треть бутылочки — может, миллилитров сто из трёхсот.       Дальше желудок категорически отказывался принимать хоть каплю, сжимался спазмом, угрожая всё вернуть обратно.       — Умница, — одобрительно, по-матерински тепло сказала Маргарет, забирая бутылочку из его ослабевших пальцев. — Для самого первого раза это просто отлично. Многие дети после такого истощения вообще не могут проглотить ни глотка в первый день. А ты справился. Ты молодец. Через три-четыре часа попробуем ещё раз, хорошо? Постепенно, день за днём, желудок растянется, привыкнет снова к еде.       Она помогла ему осторожно лечь обратно, бережно поддерживая голову, убрала лишние подушки, поправила одеяло, укутав потеплее.       Андрей закрыл глаза, концентрируясь на том, чтобы не стошнило, на том, чтобы удержать внутри хоть эти жалкие сто миллилитров питательной жидкости. Холодный пот выступил на лбу и висках. Тошнота медленно, очень медленно отступала, но слабость накрыла с новой силой.       Даже такое простое, элементарное действие — выпить треть бутылочки жидкости — отняло почти все оставшиеся силы, выжало как лимон.       «Это тело почти полностью разрушено. Годами систематического недоедания, побоев, хронического стресса, отсутствия медицинской помощи. Физическое восстановление займёт месяцы, возможно, полгода или даже больше. Может быть, некоторые повреждения останутся навсегда — неправильно сросшиеся кости, хронические боли, ослабленный иммунитет. Но другого выбора нет. Без минимальных физических сил я абсолютно беззащитен. Не смогу убежать в случае опасности. Не смогу защититься, если понадобится. Буду полностью зависим от чужой воли. Нужно восстанавливаться. Методично, терпеливо, шаг за шагом».       Он провалился в тяжёлый, беспокойный полусон — не настоящий глубокий сон, а скорее дремоту, полную обрывочных, спутанных образов, где причудливо смешивались фрагменты из двух совершенно разных жизней: строгий московский кабинет с дубовым столом и стеллажами юридической литературы и белая больничная палата с мигающими мониторами; судебные заседания в российских судах с мантиями судей и стуком молотка и палочки, извергающие невозможный серебристый свет; усталое, измученное болезнью лицо Елены на больничной подушке и незнакомое, но почему-то важное лицо Кингсли Бруствера с его проницательными тёмными глазами.       Андрей проснулся резко, почти мгновенно — от лёгкого, но настойчивого прикосновения к плечу.       Затем открыл глаза — не постепенно, не медленно, как обычно просыпаются дети, — а сразу и полностью, как просыпался в прошлой жизни во время работы над особо срочными делами, когда дремал короткими урывками по пятнадцать-двадцать минут между бесконечными совещаниями, допросами, заседаниями.       Над ним стоял доктор Уилсон в безупречно-белом халате, со стетоскопом на шее. Рядом с ним — незнакомая женщина среднего возраста.       Лет сорока пяти, не больше, но выглядела старше — усталость и стресс профессии наложили свой отпечаток.       Она была среднего роста, плотного, коренастого телосложения, с заметным лишним весом в области талии. Каштановые волосы с проседью, аккуратная, практичная стрижка без всяких изысков. Круглое лицо с мягкими, добрыми чертами, множеством мелких морщинок вокруг глаз и рта — морщинки от улыбок, а не от злости. Карие тёплые глаза за очками в тонкой металлической оправе. Одета строго, по-деловому, но без намёка на официоз — серый брючный костюм, явно хорошо ношенный и слегка потёртый на локтях, белая блузка с маленьким пятнышком от чая около воротника, удобные чёрные туфли на совсем низком каблуке — обувь человека, который много ходит пешком. В руках — основательно потёртый, видавший виды кожаный портфель тёмно-коричневого цвета и планшет с закреплёнными документами.       «Это, видимо, социальный работник. Или психолог. Или кто-нибудь ещё из службы защиты детей».       — Гарри, — спокойно, негромко произнёс доктор Уилсон, — это миссис Элизабет Харрис. Она социальный работник из Службы защиты детей графства Суррей, департамент по работе с жертвами насилия. Пришла поговорить с тобой о том, что произошло, и о твоём будущем. Ты не против, если она задаст тебе несколько вопросов?       «Социальный работник? Хм... быстро среагировали. Значит, дело Дурслей действительно громкое, серьёзное, если служба подключилась так быстро».       Андрей медленно кивнул, стараясь придать лицу выражение настороженности, но не враждебности — именно так, судя по его опыту работы с детьми-свидетелями, вели себя травмированные дети при появлении очередного незнакомого взрослого.       Женщина — миссис Харрис — осторожно придвинула металлический стул к кровати, стараясь не шуметь, села, аккуратно положив тяжёлый портфель на пол у ног.       Улыбнулась — доброй, профессиональной, но искренней улыбкой человека, который действительно любит свою работу — несмотря на весь кошмар, с которым приходится сталкиваться:       — Привет, Гарри. Меня зовут Элизабет Харрис, но все просто зовут меня миссис Харрис или Элизабет. Можно мне называть тебя Гарри? Или ты предпочитаешь более официально — мистер Поттер? Или как-то ещё?       — Гарри... можно, — негромко, чуть хрипло ответил Андрей — горло всё ещё саднило после удаления интубационной трубки.       — Замечательно. А ты можешь называть меня как тебе удобнее — миссис Харрис или просто Элизабет, без формальностей. Как хочешь. — Она открыла планшет, достала из нагрудного кармана блузки шариковую ручку. — Гарри, я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой о том, что случилось. О том, как ты жил последние годы, до того момента, как попал в эту больницу. — Она сделала небольшую паузу, давая ему время усвоить информацию. — Я прекрасно понимаю, что это может быть очень трудно, больно, страшно — вспоминать и рассказывать о плохих вещах. Но мне нужно всё это знать максимально подробно, чтобы помочь тебе по-настоящему. Чтобы убедиться, что ты будешь в полной безопасности, когда выпишешься отсюда. Чтобы те, кто причинил тебе вред, понесли заслуженное наказание. Ты это понимаешь?       Андрей кивнул, не отрывая взгляда от её лица, изучая выражение, интонации, язык тела.       «Она кажется искренней. Вряд ли играет. Действительно хочет помочь, а не просто формально отработать очередной случай для галочки».       — Хорошо. Тогда мы начнём с самых простых вопросов, хорошо? Если тебе станет слишком тяжело, если захочешь остановиться — просто скажи мне, и мы сделаем перерыв. Договорились?       — Договорились.       Она взглянула в документы на планшете, нашла нужную страницу:       — Итак. Ты жил с семьёй Дурслей — Верноном Дурслем, его женой Петуньей Дурсль и их сыном Дадли Дурслем — с ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. То есть, практически всю твою сознательную жизнь. Это верно?       — Да, верно.       — Петунья Дурсль приходится тебе родной тёткой, сестрой твоей покойной матери, Лили Поттер?       — Да. Тётя Петунья. Сестра мамы.       — Твои родители — Джеймс и Лили Поттер — погибли, когда тебе был примерно год? В твоём деле указано, что это была автомобильная авария.       Андрей не имел доступа к воспоминаниям Гарри, но решил подтвердить официальную легенду, чтобы не вызывать подозрений. Он лишь покорно кивнул.       — Да, — тихо ответил он. — Мама и папа... умерли.       «Автомобильная авария? Интересная ложь для прикрытия магического убийства. Впрочем, это довольно типичный способ объяснить смерть».       Миссис Харрис записала что-то, потом посмотрела на него с искренним, глубоким сочувствием:       — Мне очень, очень жаль, Гарри. Потерять обоих родителей в таком раннем возрасте — это ужасная, невыносимая трагедия для любого ребёнка. — Она выдержала паузу, давая пространство для эмоций. — Скажи мне, пожалуйста, когда тебя привезли к Дурслям после смерти родителей, как они тебя встретили? Ты что-нибудь помнишь из того времени?       — Почти ничего не помню, — честно признался Андрей, что было абсолютной правдой — он не имел доступа к воспоминаниям оригинального Гарри. — Был слишком маленьким. Память не сохранилась.       — Это понятно и абсолютно нормально. Долговременная память формируется только после трёх-четырёх лет. — Она кивнула. — Тогда другой вопрос. Что ты помнишь из раннего детства — скажем, с четырёх-пяти лет? Как с тобой обращались Дурсли? Как они вели себя?       Андрей помолчал, осторожно подбирая слова. Что ему отвечать? Какую правду рассказывать? Он не помнил детства Гарри Поттера. Совершенно, абсолютно не помнил ни одного конкретного эпизода.       «Ну, хотя бы тело помнит. Я могу опереться на мышечную память, рефлексы, инстинктивную боязнь резких движений. На боль в старых переломах. А ещё у меня есть шрамы на спине и руках. Это — тоже свидетельство. Тело не врёт».       — Плохо обращались, — выдавил он наконец негромко, с трудом, опуская взгляд в одеяло. — Очень плохо. Они... они никогда не хотели меня. Говорили мне это прямо в лицо. Что я обуза, ненужный груз. Что взяли меня только потому, что больше совсем некому было, некуда деть сироту.       — Кто именно говорил такие слова? Дядя Вернон? Тётя Петунья? Оба?       — Оба говорили. Но дядя Вернон... гораздо чаще. И громче. Кричал на меня почти каждый день.       — Понятно. — Миссис Харрис писала быстро, не отрывая ручки от бумаги. — А их сын, твой двоюродный брат Дадли? Как он себя вёл по отношению к тебе?       Андрей сжал кулаки под тонким больничным одеялом, и тело — предательское, помнящее тело — отозвалось вспышкой тупой боли в рёбрах, в руках, в спине.       Мышечная память толчков, ударов, пинков.       — Он бил меня. Постоянно. Почти каждый день, когда была возможность.       — Господи помилуй, — очень тихо, почти неслышно выдохнула миссис Харрис. Её рука дрогнула, оставив кляксу на бумаге. Она заморгала несколько раз, явно борясь с эмоциями, потом откашлялась и вернула себе профессиональное выражение лица. — Гарри, я должна задать тебе очень важный вопрос. Доктор Уилсон показал мне твоё медицинское заключение. У тебя обнаружены множественные старые переломы костей. Рёбра — минимум три перелома в разное время. Рука — лучевая кость. Ключица. — Она сделала паузу, глядя на него внимательно, сочувственно. — Ты можешь вспомнить, как именно получил эти травмы?       Андрей закрыл глаза. Попытался вспомнить — не умом, а телом. Позволить физической памяти всплыть.       И она всплыла. Обрывками. Вспышками боли.       — Не всё помню точно, — медленно, с трудом выговорил Андрей, открывая глаза. — Слишком много было... раз. Но некоторые эпизоды... Однажды дядя Вернон столкнул меня с лестницы. Я упал, ударился рёбрами. Очень болело, не мог дышать нормально несколько недель. В другой раз тётя Петунья ударила меня сковородой по руке — я разбил тарелку случайно, руки были мокрые, скользкие. Рука опухла, не двигалась. Но к врачу меня не повели. Сказали, что само пройдёт.       — Само пройдёт... — прошипела миссис Харрис с плохо скрываемой яростью. — Был перелом кости, и они не отвели тебя к врачу. — Она записала это, подчеркнув дважды. — А ключица? Как сломалась ключица?       — Не помню.       Женщина отложила ручку и планшет. Сняла очки, протёрла их медленно, методично краем блузки — явно давая себе время взять эмоции под контроль, не показать гнев и ужас ребёнку, который и так достаточно пострадал.       Надела очки обратно. Глубоко вдохнула. Выдохнула.       — Гарри, — заговорила она очень тихо, но с абсолютной, стальной твёрдостью, — я хочу, чтобы ты знал и запомнил несколько очень важных вещей. Критически важных. Во-первых: всё, абсолютно всё, что с тобой делали эти люди — это преступление. Тяжкое уголовное преступление против ребёнка. Дурсли систематически нарушали закон. Множество законов. И они будут наказаны за это по всей строгости британского правосудия. Полиция уже ведёт расследование, детектив опросил их вчера, собирает доказательства, опрашивает свидетелей.       Андрей молча кивнул.       — Во-вторых, и это я хочу, чтобы ты понял всем сердцем: ты не вернёшься к ним. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если они будут молить, клясться, что изменились. Даже если суд даст им условный срок. Я лично, своей властью социального работника, прослежу за тем, чтобы ты никогда больше не увидел этих людей. Это моё профессиональное обещание тебе.       — Спасибо, — прошептал Андрей и удивился, обнаружив, что благодарность была искренней. Даже если он не был настоящим Гарри Поттером, перспектива вернуться в тот дом ужасала на уровне тела, инстинктов.       — После выписки из больницы, — продолжила миссис Харрис, — тебя поместят в безопасное место. Это может быть приёмная семья — хорошая, проверенная, где тебя будут любить и заботиться о тебе. Или, возможно, специализированное учреждение для детей, переживших серьёзную травму — там работают психологи, врачи, воспитатели, обученные помогать таким детям, как ты. Мы выберем лучший вариант именно для твоего случая.       «Приёмная семья. Детский дом... Стандартные варианты для ребёнка-сироты, жертвы насилия».       — И в-третьих, самое важное, — миссис Харрис наклонилась ближе, глядя ему прямо в глаза с абсолютной серьёзностью, — у тебя есть права, Гарри. Неотъемлемые права ребёнка, защищённые законом Великобритании и международными конвенциями. Право на безопасность и защиту от насилия. Право на достойное питание, одежду, жильё. Право на медицинскую помощь. Право на образование. Право на то, чтобы тебя не били, не унижали, не использовали как бесплатную рабочую силу. — Она говорила медленно, чеканя каждое слово. — Эти права не зависят от того, сирота ты или нет, богатый или бедный, любят тебя родственники или нет. Эти права есть у каждого ребёнка просто потому, что он человек. И если кто-то нарушает эти права — закон на твоей стороне. Всегда. Государство обязано защитить тебя. Понимаешь?       Андрей смотрел на эту женщину — перегруженную недостаточно оплачиваемой работой, сталкивающуюся с бюрократией и человеческой жестокостью каждый день — и впервые за всё время пребывания в этом теле почувствовал что-то похожее на уважение к незнакомому человеку.       Она была хорошим специалистом. Искренне преданным своему делу. Таких людей встречалось мало в любом мире.       — Понимаю, — негромко ответил он. — И... спасибо. Спасибо, что пришли. Что хотите мне помочь.       Миссис Харрис улыбнулась — на этот раз не профессионально, не дежурно, а по-настоящему тепло, от души:       — Не за что, милый. Это моя работа, моё призвание. И я её люблю, несмотря на всё. — Она собрала планшет и ручку, поднялась со стула, взяла портфель. — Я буду приходить к тебе регулярно, пока ты находишься здесь, каждые два-три дня. Проверять, как ты себя чувствуешь, нужно ли что-то, есть ли проблемы. И когда придёт время выписки — мы вместе, ты и я, решим, куда тебя лучше поместить, какой вариант будет для тебя оптимальным. С учётом твоих собственных пожеланий и предпочтений, если они будут. Договорились?       — Договорились.       Она ушла. Доктор Уилсон, который всё это время молча стоял у двери, наблюдая за разговором, задержался на минуту. Подошёл, проверил показатели на мониторе, записал что-то в медицинскую карту.       — Ты очень храбрый мальчик, Гарри, — тихо сказал он. — Рассказать обо всём этом, заново пережить — это требует огромного мужества. Я горжусь тобой.       Он тоже вышел, оставив Андрея одного.       Одного — если не считать других пациентов палаты, но те все были либо без сознания, либо спали, находясь под действием сильных препаратов.       Андрей лежал неподвижно, глядя в белый больничный потолок с его люминесцентными лампами и тенями от медицинского оборудования.       «Закон на моей стороне. Государство обязано меня защитить. Британская система защиты детей, какой бы несовершенной и перегруженной она ни была, всё же существует, функционирует, имеет правовую базу. Миссис Харрис, кажется, не знает, что в этом году как раз обсуждают новый "Закон о детях", который закрепит эти принципы ещё жестче. Но... что будет в магическом мире? Какой он? Какие там законы, регулирующие права детей-волшебников? Существуют ли вообще такие законы? Кто их пишет? Кто контролирует исполнение? Есть ли независимый надзорный орган? И самое пугающее — кто защитит меня, если сам магический мир решит, что я представляю интерес? Или опасность? Или ценность — но как символ, как пропагандистский инструмент?».       Эти мысли не давали покоя, вызывали глубокое, инстинктивное беспокойство. Он провёл тридцать лет в судах, видел, как власть работает, как системы манипулируют людьми, прикрываясь благими намерениями и красивыми словами о защите и заботе.       «Нужно быть осторожным. Предельно осторожным. Не доверять никому полностью, пока не пойму, как устроен этот мир, какие в нём действуют правила — писаные и неписаные».       Он закрыл глаза, позволяя истощённому телу отдохнуть.