…

1994 год. Ноябрь. Воздух промозглый. Он не просто холодный – он липкий, пропитанный сыростью и запахом тления. Он проникает под одежду, обволакивает кожу, добирается до костей, вызывая непроизвольную дрожь, которая не от физического озноба, а от какой-то глубокой, внутренней зябкости. Дышать им тяжело, каждый вдох кажется вязким, словно ты вдыхаешь не кислород, а частицы влажной земли и чужой тоски. От этого холода не спастись, он повсюду, он часть тебя.Мир вокруг тусклый. Цвета угасли, вымытые бесконечными дождями и общим мраком. Это не просто грусть, это глубокое, ноющее уныние. Тяжелое, давящее чувство, что так будет всегда, что никакого чуда, никакого тепла или света уже не произойдет, надежда кажется наивным детским переживанием, неуместным в этом мире умирающего ноября. Надежда как раз и сидела в отделе и бездумно смотрела в листы дела, которое они уже недели две не могут раскрыть. Райкина не то, что не вникала, она просто не могла. Она боялась этого слова очень долго, упорно с ним боролась, но сейчас не могла, то, что поведала ей Саня—сломало ее. Ей было больно.Упорно признавать этого не хотелось, она сильная, она должна. Так ей говорили все, кому не лень, а не лень было многим. Она знала, что всегда наступает то самое «завтра», но именно сейчас, она не хотела, что бы это «завтра» вообще наступило. Райкина сидела и чувствовала, как к горлу подкатывает ком слез и той боли, которую она так долго скрывала, как глаза начинает щипать все сильнее и больнее и тут же она вспоминает многое. Как будучи маленькой девочкой, так хотела услышать от мамы одобрительное слово и улыбку, но мама была настолько замучена попытками уложить сестру, что она бросала ей колкое  —Надь, ты большая уже, ну что же это такое то, иди одна ляг. И Надя ложилась, вот только заснуть не получалось, кошмары маленькую Надю мучали, но никто не верил и говорил только взрослое и до ужаса обидное  —с возрастом пройдет Но с возрастом это не прошло. Даже когда ей исполнилось 32 это не прошло. А со смертью родителей кошмары усилились. С этим всем помогал справится, удерживал на плаву Морозов. Но и его не стало, тут Надю как подменили, из девушки с мечтами и косичками в цветастых платьишках, она превратилась в холодную,властную начальницу. Хотя статус начальницы ей вовсе был не нужен, первый год ей нужен был ее муж, но его не было и Нади с его смертью тоже не стало, вот только отличало их то, что он закопан в землю и лежит на кладбище, а она все еще живет, ну или выживает, тут как посмотреть, одна, у нее вот только Санька и та ненавидит, даже не поделилась такой вещью, как изнасилование, а значит—не доверяет. А ведь Надя, когда родители умерли, заботилась о ней как о доченьке, как о самом родном человеке в своей жизни, хотя, скорее всего, так оно и было. Небыло у Нади больше никого.  ***Сигарета, которую она закурила и даже не заметила, настолько это дошло до автоматизма, начинает подрагивать и пепел сыпется на пол прожигая линолеум.  Она зарывает себя все глубже и глубже и даже не слышит, как дверь в кабинет открывается и в него входит Боков матерясь и ища свои сигареты. —Надь, сигареты мои не видела?-он не оборачивается, когда задает этот вопрос, он не оборачивается и дальше, ровно до того момента, когда не слышит ответ и слышит звенящую, всепоглощающую тишину. Он отрывается от поисков и подходит к ней—Наадь? Тихо, слишком нежно, даже для себя, зовет. Ответа нет, зато глаза, привыкшие к темноте, замечают дрожащую сигарету и соленую каплю,которая одиноко катится по ее щеке. Боков замирает.  Видеть ее злой,саркастичной, вечно недовольной работой экспертов, своей, да даже его-он готов, а вот такой он видеть ее не готов. Он подходит и рывком разворачивает ее к себе, сигарета окончательно выпадает из рук и они безвольно обвисают вдоль тела, а из горла вырывает сдавленный хриплый всхлип. Все. Приехали. Конечная. Наде абсолютно все равно на Бокова, на его взгляд, который явно пропитан, если не сочувствием, то пониманием точно. Он кладет свою ладонь ей на затылок и прижимает к себе, она плачет настолько тихо, что он в моменте думает, что она уснула, но когда чувствует, как промокает свитер, то понимает что нет, не уснула.Женя не знает, когда Райкина стала человеком, которого жалко, который похож на маленького котенка, который сжался на улице в дождь, что бы хоть как-то согреться и который шипит, только для самозащиты, что бы люди не трогали. Когда редкие, почти что не слышные всхлипы прекращаются, он чуть отстраняется и смотрит на нее, Ждет. Думает, что сейчас она опять выпустит свои колючки, начнет шипеть, но Райкина даже взгляд на него не поднимает, только тихо тихо, надломленно проговаривает —останешься или у тебя Люба?  Она правда просто спрашивает, без какой либо злобы, агрессии, без надежды, ну просто потому что сил не осталось на это всё. Потому что ни на что толком-то сил ни на что не осталось. И Женя это прекрасно понимает, он усаживает ее на диван и идет к чайнику, ставя его кипеть, давая понять, что никуда он не собирается. —никуда не уйду. Останусь-проговаривает он такую важную фразу, которую знает, она хочет услышать.—сегодня есть только ты и чай, который мы будем пить, тебе какой? Всю ночь они сидят и пьют чай, Надя прожигает руки стаканом, а Женя иногда проверяет не прожгла ли она руки до костей, как свою израненную душу. Никаких разговоров. Никаких объятий. Только слегка заметное касание рук, потому что они сидят рядом. Оба знают, что завтра будет тоже самое, будут подколы, едкие фразы в сторону друг друга, завтра они снова будут прожигать друг другу новые раны. Но сегодня они не напарники, они ангелы, лечащие души друг друга.