Глава 7: Развилка. (8)

Закончив дела с лордом Кенсой, Кирио Докуя и Какузу разбили лагерь под скелетными останками иссохшего дуба. Костер горел в медленном, размеренном ритме; пламя с треском лизало влажные поленья. Сырое дерево шипело от жара, выбрасывая снопы искр в прохладный лесной воздух. Освежеванный заяц, туго натянутый на деревянный вертел, плавно вращался над углями. Рядом, на плоской плите почерневшего камня, поджаривался другой кусок мяса — его края сворачивались, брызгая жиром, а запах крови и гари смешивался с ароматом влажной земли и дыма. Несмотря на неоднократные и становящиеся всё более изощренными угрозы Какузу — в какой-то момент он пообещал вырвать сердце Кирио и зажарить его, если тот не прекратит свои кулинарные театральные представления, — Кирио настоял на готовке. Традиция, утверждал он. Уважение к добыче. Какузу фыркнул, но уступил. В конце концов, оба они стали богаче — примерно на миллион двести тысяч рё. Какузу сидел, скрестив ноги, на плоском камне; плащ был наброшен на плечи, а одна из его масок покоилась на земле неподалеку. Руки до самых плеч были обнажены, мощные и покрытые шрамами; выцветшие бинты лежали свернутыми рядом. По ту сторону пламени присел Кирио. Свет костра выхватывал слабый янтарный отблеск в его глазах под капюшоном плаща Акацуки. На его правой руке были вытянуты два пальца, на кончиках которых подрагивали острые и контролируемые лезвия чакры. Ранее он распечатал свиток и достал две бутылки темного лесного вина; одна из них, наполовину пустая, стояла подле Какузу, вторую же Кирио экономно подливал в глазурь из растертых трав и крупной соли. Свободной рукой он переворачивал на горячем камне кусок толстой, сворачивающейся мышцы, смазывая его смесью, пока пар поднимался вверх спиралью. Он тихо напевал себе под нос — низко, терпеливо и безучастно. Так мог бы звучать монах перед тем, как налить чай. — Пахнет... неожиданно аппетитно, — наконец произнес Какузу, с осторожным любопытством поглядывая на мясо. — Ты хочешь сказать, что это свинина? Кирио поднял взгляд, и свет огня подчеркнул его слабую улыбку. — Дикий кабан. Завалил его, пока ты не вернулся. Язык — самая лучшая часть, если правильно его почистить. Какузу хмыкнул. — Неплохо. Никогда не ел такого нежного кабана. А ты весьма умело обращаешься со своим скальпелем. Кирио перевернул язык двумя пальцами, заставляя его резко зашипеть на горячем камне. Он провел лезвием чакры по краю и отрезал тонкий, дымящийся ломтик, аккуратно выложив его на глиняную тарелку. Из откупоренной бутылки рядом он плеснул немного темного вина — жидкость потянулась медленной ровной струйкой. Он пододвинул тарелку к Какузу. — Когда я был всего лишь юным и неприкаянным шиноби, я уяснил, что скальпель чакры лучше всего подходит и для готовки, и для убийства, — тихо проговорил Кирио. Какузу вскинул бровь, попробовал кусочек мяса и одобрительно кивнул. — Неплохо. Проведя рядом с ним последние несколько дней, Кирио составил довольно твердое мнение о шиноби, известном как Какузу. Его общий вывод, если сжать его до одного слова? Скупость. Он готов был признать за этим человеком определенный уровень интеллекта — впрочем, рожденного не блестящим умом, а неумолимым выживанием, веками импровизации и рептильной хитростью. Находчивость, маскирующаяся под мудрость. Однако, помимо этого, Кирио находил Какузу эмоционально недоразвитым — человеком, ведомым единственной пустой фиксацией на деньгах. Одержимость настолько абсолютная, что она оставляла у Кирио неприятный привкус во рту. Пошлость. И Кирио доверял своим инстинктам. Особенно своему носу. Его обоняние было неестественно утонченным — по его собственному тайному мнению, оно превосходило даже чутье некоторых Инузука. Поэтому, когда он впервые заметил резкий органический запах, исходящий от Какузу — со слабым металлическим оттенком, нотками гниения, пропитанный стерилизованными сухожилиями и чем-то, напоминающим разложившийся костный мозг, — он обратил на это внимание. Это было не просто разложение. Это было движение. В ходе их последних вылазок Кирио подметил тонкие закономерности. Когда Какузу отдыхал, запах менялся — отступал, чтобы затем снова ритмично пульсировать вовне. Кирио начал отслеживать его: четыре отчетливых центра органического резонанса, расположенных вдоль тела Какузу. Каждый импульс следовал своему ритму, не совпадающему с человеческим сердцебиением. Один засел глубоко в груди. Другой — в пояснице. Один возле левого плеча. Последний, как ни странно, в бедре. Казалось, именно в этих точках закреплялись черные нити, пронизывающие тело, подобно венам-паразитам. Вывод напрашивался пугающе легко: четыре дополнительных сердца, сохраненных и активных. Гротескная сеть, поддерживаемая какой-то формой киндзюцу. Вероятно, разработанная для бесконечного продления жизни. Запретная техника, пожирающая время и трупы, чтобы сохранить душу пользователя, словно уголек в украденной плоти. Это открытие заинтриговало Кирио. Если бы его текущие цели не требовали того, чтобы терпеть этот сшитый из лоскутов реликт еще какое-то время, он, возможно, вскрыл бы его прямо сейчас — просто чтобы подтвердить теорию воочию и, может быть... откусить кусочек, движимый любопытством и хищным желанием увидеть, что погребено под этими гниющими швами. Но не сегодня. Тем не менее, по-настоящему Кирио оскорбляло не преступление против природы и не гротескная изобретательность, стоящая за ним. Его оскорбляло то, как Какузу решил этим распорядиться. Обладать столетиями — столетиями — украденного времени и тратить их на погоню за наградами и подсчет рё, словно одержимый монетами торговец. Жалко. Не в своем стиле, но Какузу решил завязать разговор — возможно, выпивка ослабила зажимы его обычно плотно сомкнутых челюстей, или же под веками заскорузлой апатии всплыл редкий проблеск интереса. Он не смотрел на Кирио, когда говорил, вместо этого медленно поворачивая в руке полупустую бутылку вина и наблюдая, как блики костра играют на стекле. — Ты ведь из Скрытого Тумана, верно? — спросил он низким, сухим, как гравий, голосом. — Кровь на тех улицах всё еще течет рекой, или они наконец вымыли трупы из Академии? Это не было любопытством в чистом виде. Скорее похоже на то, как ковыряют струп, чтобы посмотреть, что под ним. Кирио ответил не сразу. Он продолжал смазывать мясо глазурью, медленно и точно, будто вопрос был риторическим. — Тебе нужен формальный ответ или честный? — произнес Кирио наконец, его голос был ровным, но текучим. — Формально? Да. Родился в Тумане. Он медленно повернул вертел; запах поджаристого жира густо повис в ночном воздухе. — Но если честно? В тот момент, когда я осознал, что это за место, я перестал называть его домом. Он сделал паузу, стряхивая крупицу пепла с рукава. — Люди думают, что опасность исходила от других учеников в Академии, но правда в том, что настоящей угрозой были инструкторы. Особенно если ты родился с чем-то... неудобным. Его взгляд под капюшоном едва заметно помрачнел. — В Скрытом Тумане всегда ненавидели кланы с кеккей генкай. Нами было легче «управлять», когда мы были мертвы. Я быстро понял, что меня не тренируют — на меня охотятся в замедленной съемке. Какузу, вероятно заинтригованный упоминанием кеккей генкай — хотя и не из уважения или чувства товарищества, — взглянул на него через костер. Блеск в его глазах было несложно прочесть: дела. Ему еще никогда не доводилось забирать сердце у обладателя кеккей генкай. Одна только редкость взвинтила бы цену — не только в плане функциональности, но и для перепродажи, экспериментов или шантажа. Уникальная родословная была чем-то большим, чем просто предрасположенность к чакре — это был потенциал, а для Какузу потенциал был ликвидным активом. Он сделал еще один размеренный глоток вина, затем заговорил тихо, но прямо. — Так... в чем именно заключается твой кеккей генкай? Кирио ответил не сразу. Он позволил вопросу повиснуть в воздухе. Он узнал тон, которым воспользовался Какузу. Тот едва уловимый переход от диалога к оценке товара. — Странный способ спрашивать, сколько стоит мое сердце, — холодно заметил Кирио. Какузу издал невнятный звук — ни отрицание, ни подтверждение. Он не утруждал себя дипломатией. Не в его стиле. — Я не объясняю такие вещи торговцам, — продолжил Кирио. — Скажем так: его корни уходят в период Воюющих провинций, он был погребен кланом и затих настолько, чтобы остаться забытым. Тебе бы понравилось. Он потянулся за куском обугленного мяса, оторвал его легким движением лезвия и позволил жару подняться к лицу. — Но позволь мне избавить тебя от лишних усилий, Какузу. Ты не добавишь его в свою маленькую коллекцию. Какузу воспринял слова Кирио как скрытую угрозу или, возможно, просто как высокомерие. Тот вид высокомерия, что свойственен людям, которых еще не успели смирить время или последствия. Неужели Кирио действительно думает, что Какузу не сможет его убить? Это раздражало Какузу. Он приканчивал людей и посильнее за меньшее. Он и не ожидал, что этот напарник продержится долго. Слишком благородный слог, слишком отточенная речь, слишком любит делать паузы между предложениями, будто каждое слово должно иметь вес. Такие обычно не очень хорошо истекают кровью, когда дело доходит до ножей. Но Кирио доказал свою... эффективность. И, судя по всему, компетентность в той области, к которой у Какузу не было интереса: в готовке. До тех пор, пока тот безупречно выполняет миссии и не путается под ногами, Какузу не видел веских причин убивать его — пока что. Но если шиноби Тумана начнет принимать эту терпимость за нечто большее, чем расчетливое милосердие, это станет проблемой. Он поставил бутылку с глухим стуком и заговорил с тихой тяжестью обнажаемого клинка. — Не путай терпение с уважением, — отрезал Какузу. — Ты всё еще дышишь только потому, что ты полезен. Это не дружба. Это бизнес. Он слегка повернулся, впившись взглядом в Кирио сквозь поднимающийся пар от костра. — Я похоронил достаточно напарников, чтобы знать, когда у кого-то начинаются иллюзии равенства. Давай проясним: условия диктую я. Делаешь свою часть — живешь. Нет — я забираю то, что осталось ценного, и иду дальше. Вино этого не изменит. Разговоры этого не изменят. Ты не особенный. Для Кирио угроза Какузу прозвучала не как проявление доминирования, а скорее как утробное ворчание свиньи, пытающейся заявить права на то, что она считает своим корытом. Господство грубых и лишенных воображения. Но Кирио не был оскорблен. Ему было скучно. И немного забавно. Голос его, когда он заговорил, был тихим и ровным. Вдумчивым, а не конфронтационным. И оттого еще более тревожным. — Я всегда находил идею смерти... утешительной, — произнес он, будто обращаясь больше к самому себе. — Мысль о том, что моя жизнь может оборваться в любой момент... — ...освобождает меня, — продолжил он, — позволяя в полной мере оценить красоту, искусство... и ужас всего, что может предложить этот мир. — Так что, если эта дорога заканчивается именно так, Какузу... пускай. Я лишь прошу, чтобы ты сделал это запоминающимся. Какузу теперь понял, что за человек Кирио на самом деле — еще один из тех помешанных на искусстве лунатиков, вроде Сасори с его жуткими марионетками или Дейдары с его маниакальной любовью к взрывам. Из тех, кто кутает безумие в метафоры и называет это философией. Одно это выкачало из жил Какузу остатки интереса. Он раздраженно выдохнул через нос. — Тц. Еще один поэт с кунаем. На этом его энергия для беседы окончательно иссякла. В тот момент, когда разговор уходил от цены и последствий в сторону идеалов и красоты, он переставал быть для него полезным. А Какузу не потакал бесполезному. Он откинулся на камень, пока костер потрескивал между ними, и сменил тему своим обычным сухим, деловым тоном. — В любом случае, наши дела в Стране Ветра не закончены, — сказал он. — Некоторые из камней, что мы забрали — а именно Рубины Солнечного Света и Жемчуг Акарита — нельзя продать за полную стоимость за пределами региона. — Причина проста: эксклюзивность и узнаваемость. Местные коллекционеры придают им культурную ценность. За пределами этих границ это просто декоративные камни — они стоят гроши, особенно с учетом расходов на транспортировку и лазеек в проверке подлинности. Иностранные покупатели не доверяют клеймам Страны Ветра, а пограничный досмотр стал жестче с тех пор, как сменили даймё. Он встал, отряхивая грязь с плаща. Одна из его сшитых рук напряглась, сухожилия скрипнули, как старая веревка. — У меня есть старая связь в Суне. Он не торгуется и не задает вопросов. Навестим его, прежде чем уйдем. Продадим что сможем. Остальное сожжем, если потребуется. . . . . В тишине леса Наруто Узумаки мчался сквозь деревья, за спиной его раздавался дикий смех; сандалии глухо стучали по толстым ветвям, когда он перепрыгивал с одного ствола на другой. Огромный свиток — украденный и неуклюже привязанный к спине — подпрыгивал при каждом движении. Лицо его расплылось в широкой улыбке, он был воодушевлен и запыхался. — Ха-ха-ха! Я обманул этого монстра! Ха-ха-ха! — кричал он, наполовину торжествующе, наполовину не веря самому себе. Наконец он приземлился на небольшой поляне, тяжело дыша от адреналина. Без колебаний он развернул свиток, его руки дрожали от возбуждения. Но вместо секретных техник или древней силы... ...всё полотно свитка было усеяно светящимися, активированными взрывными печатями. Его улыбка исчезла. — Что за?.. А затем последовал взрыв. Оглушительный рев поглотил поляну; сила взрыва отбросила Наруто, словно тряпичную куклу, в грязь. Огонь и ветер бушевали вокруг него, сжигая подлесок. Мир закружился в сполохах красного и белого. — А-А-А-Г-Х-Х-Х-Х-Х!! — Его крики разорвали тишину леса, острая боль впивалась в каждый нерв. Когда дым рассеялся, он лежал на спине; тело было обожжено и дрожало, он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он попытался пошевелиться — безрезультатно. Руки не слушались, ноги онемели, в позвоночнике гудело от статики и агонии. Паника подступила к горлу. Затем он это услышал. Слабый шорох. Где-то среди деревьев. Он инстинктивно затаил дыхание, глазами сканируя кроны. Ничего. Ни единой тени. Затем — снова движение. Кусты слева зашевелились. Затем сзади. Затем справа. Окружают. Выслеживают. Странное давление опустилось на лес, будто сами деревья затаили дыхание. Первобытное напряжение сжало его грудь. — К-кто здесь?! — закричал Наруто, его голос сорвался. — Покажись! Но тело по-прежнему не повиновалось. Он пытался ползти, тащить себя, но и это не удалось. Страх ледяным холодом лизнул позвоночник. Затем кусты перед ним раздвинулись. И кто-то вышел. Светловолосый мальчик примерно его возраста, одетый в развевающееся красное кимоно. Но кровь в жилах Наруто застыла при виде его лица. Это было его лицо. Его собственное лицо — глаза, волосы, ухмылка — но это был не он. Не совсем он. Глаза другого мальчика были неправильными. Черные зрачки, окаймленные глубоким багрянцем. Глаза, которые не мигали. Глаза, которые смотрели сквозь него. Глаза, которые выглядели голодными. Дыхание Наруто сбилось, мысли закружились вихрем. Мальчик сделал еще один шаг вперед. Затем еще один. Наруто стиснул зубы и попытался приподняться, откатиться в сторону, сделать хоть что-нибудь — но тело отказалось реагировать. Он словно оказался в ловушке внутри собственной кожи, парализованный последствиями взрыва или чем-то совсем иным. Мускулы кричали от боли, но не двигались. Красноглазый двойник подошел ближе, медленно, пока не встал прямо над Наруто — глядя вниз в жутком молчании. Выражение его лица было спокойным, безэмоциональным, почти... разочарованным. В течение нескольких секунд ничего не происходило. Ни ветра. Ни движения. Только тихое гудение леса, затаившего дыхание. Затем глубоким, утробным голосом красноглазый мальчик наконец заговорил. — Почему. Наруто моргнул, в замешательстве; страх и боль столкнулись за его глазами. — Почему... что? — спросил он дрожащим голосом. Но ответа не последовало. — Почему, — повторил красноглазый мальчик, теперь громче. Злее. Словно вопрос был адресован не Наруто, а самому миру. — Почему. — Почему. — Почему. Затем без предупреждения он впечатал каблук Наруто в живот. Глаза Наруто расширились, когда воздух выбило из легких. Он издал сдавленный вскрик, слюна брызнула изо рта, его тело скрючилось от удара — но лишь слегка. Он всё еще не мог двигаться. Красноглазый мальчик присел — колено уперлось Наруто в ребра — и обрушил кулак тому в лицо. Один раз. Наруто закричал. Второй раз. Кровь начала брызгать на землю. Третий. Четвертый. Пятый. Просьбы Наруто стали громче, слабые и сорванные. — Х-хватит! Пожалуйста... прекрати! Но удары не прекращались. Они становились сильнее, быстрее. Каждый удар прилетал с тошнотворным хрустом, мотая голову Наруто из стороны в сторону, пока кровь окрашивала почву под ним. — Почему. Еще удар. — Почему. Еще один. Наруто резко проснулся, дикий крик вырвался из его горла, будто его всё еще вбивали в грязь. Его руки вцепились в воздух, глаза были безумными, зрение плыло; он всё еще застрял где-то посередине между сном и реальностью. — Наруто!!! Наруто, проснись! Голос Джирайи прорезал марево, как кунай. Он был у постели Наруто, сжимая его за плечи и встряхивая; его обычная расслабленная манера сменилась видимым беспокойством. — Ну же, парень — дыши! Ты в безопасности! Глаза Наруто наконец сфокусировались. Он ахнул, легкие болели, и вскочил с кровати, будто она загорелась. Его босые ноги хлопнули по деревянному полу, и он попятился, пока не ударился о дальнюю стену. Его лицо и пижама были насквозь мокрыми, ткань липла к телу, как мокрая бумага. Кровать выглядела так, будто ее вытащили из реки: простыни перекручены, пропитаны потом, подушка сплющена под его метаниями. Джирайя посмотрел на дрожащего перед ним мальчика, и впервые за долгое время в глубине его души поселилась истинная тревога. Наруто был не просто потрясен — он был надломлен. И это не был страх от мимолетного кошмара. Нет... Он замечал это уже несколько недель. С самого выпуска Наруто что-то изменилось. Сначала Джирайя списывал это на тоску по дому или, возможно, чувство вины за разлуку с друзьями, но это было другое. Позволить захватить себя на миссии? Это было не в стиле Наруто. Это было невозможно. И эти кошмары... нет, не просто кошмары. Это были отголоски перенесенной травмы. То, что не проходит со сном. То, что пускает корни в душе. Он больше не мог это игнорировать. Что бы ни пережил Наруто — когда бы это ни случилось — это не отпускало его. И если Джирайя не вытащит это из него сейчас, оно будет лишь расти вглубь, сжимаясь всё туже, пока не задушит всё хорошее, что в нем осталось. Старый отшельник медленно присел перед Наруто, положив твердую руку мальчику на колено. Его тон был мягким — ни насмешек, ни бахвальства. Только спокойное, глубокое беспокойство. — Наруто, — произнес он негромко. — Посмотри на меня. Наруто заколебался, его расширенные, полные смятения глаза метались повсюду, только не на Джирайю. По челюсти всё еще стекал пот. Дыхание было прерывистым и неровным. — Парень, — повторил Джирайя уже тверже. — Что бы это ни было... само оно не пройдет. Ты носишь в этой своей шумной голове что-то тяжелое. Я вижу это каждый день. Я слышу это, когда ты молчишь. Я чувствую это, когда ты перестаешь улыбаться без всякой причины. Губа Наруто задрожала, но он по-прежнему ничего не сказал. Его руки вцепились в промокшие пижамные штаны, будто он готовился к удару. Глаза Джирайи сузились — не от гнева, а от решимости. — Ты думаешь, я позволю этому сожрать тебя заживо? — спросил он, постукивая пальцами по колену Наруто, чтобы тот не терял связи с реальностью. — Думаешь, если просто притворишься, что всё нормально, оно исчезнет? Не исчезнет. Я видел, что случается, когда шиноби хоронят в себе такое. Ты либо дашь трещину... либо сломаешь кого-то другого. Он вздохнул, негромко, но устало. — Так что ты расскажешь мне, Наруто. Ты расскажешь мне, что произошло. Мне плевать, будет ли тебе больно. Мне плевать, будешь ли ты плакать. Мне плевать, если ты будешь орать. Но я буду сидеть прямо здесь, пока ты не расскажешь. Потому что эта штука, которую ты за собой тащишь, — он коснулся груди Наруто, — она уже всё знает. И если ты не встретишься с ней лицом к лицу сейчас, она будет становиться всё больше, пока не проглотит всё остальное. Наруто посмотрел на Джирайю; лицо его было бледным и растерянным, но не потому, что он его не узнал — просто всё казалось разобщенным. Будто мозг не синхронизировался с телом. В груди поселилась сильная дрожь, дыхание начало сбиваться. Как бы сильно он ни вдыхал, казалось, легкие не наполняются. Густой туман пополз сквозь разум, делая каждую мысль расплывчатой, далекой, будто он пытался читать сквозь воду. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться, острая боль вонзалась за глазами. Он больше не знал, что реально. Но где-то — погребенное под хаосом — он вспомнил. Он вспомнил, что сделал Киётака в прошлый раз, когда это случилось. Он зажмурился, сжал кулаки на бедрах и заставил себя заговорить. — М-меня зовут Наруто Узумаки... — произнес он вслух, голос дрожал, но был слышен. — Я в... г-гостинице «Желтый кролик», деревня Садзаймэ... Его грудь вздымалась. — С-Страна В-Ветра... Джирайя моргнул, опешив. Внезапная структура, роботизированный тон — это было совсем не похоже на Наруто. — Э-Эро-Сеннин... — продолжил Наруто, всё еще крепко зажмурившись и борясь с давящим напряжением в голове. — К-который сейчас час?.. Джирайя вышел из оцепенения, моргнув. — Э-э... восемь утра, парень. Наруто один раз кивнул, медленно, будто каждое движение стоило огромных усилий. — Восемь утра, — повторил он, дыша глубже. — Восемь утра... Меня зовут Наруто Узумаки... Деревня Садзаймэ... Гостиница «Желтый кролик»... Он продолжал повторять это снова и снова, пока дрожь в голосе не начала исчезать. Пока плечи не перестали подрагивать. Пока сердце не перестало биться о ребра, как зверь, пытающийся вырваться на волю. А затем... тишина. Туман начал рассеиваться. Дыхание выровнялось. Боль за глазами притупилась до пульсации, а затем утихла. Пульс замедлился. Его пальцы, впивавшиеся в колени, наконец расслабились. У Джирайи не было слов. Через что бы ни прошел Наруто... всё было хуже, чем он думал. Разум Наруто медленно прояснялся, мысли больше не приходили как ножи, скорее как камни. Он наконец начал осознавать ситуацию, в которой оказался. Джирайя видел его. Видел всё. Крики, дрожь, метод заземления. Это означало, что он не может просто притвориться, будто ничего не было. Не в этот раз. Он не мог выдавить ухмылку или выкрикнуть какую-нибудь глупость, чтобы прикрыться. Но... может быть, ему не обязательно рассказывать всё. Может быть... В груди сдавило. Нет. Хватит лгать самому себе. Что-то глубоко внутри, что-то надломленное и честное, знало, что это не просто плохой день. С ним что-то было не так. Раньше он ненавидел жителей деревни. Ненавидел то, как они смотрели на него с отвращением, будто он — пятно на дороге. Он верил, что если станет достаточно сильным, если станет Хокаге, они увидят его — по-настоящему увидят — и поймут, что ошибались. Что он человек, а не монстр. Но теперь... теперь он не был уверен, что они ошибались. Потому что какой человек убивает собственного учителя? Даже если Мизуки лгал. Даже если Мизуки манипулировал им. Даже если Мизуки собирался украсть свиток. Наруто мог бы уйти. Он мог бы отказаться. Но он этого не сделал. И Мизуки никого не убил. Свиток взорвался, Наруто среагировал, и теперь Мизуки мертв. А единственным человеком, который на самом деле пострадал... был он сам. Так почему он убил его? Почему он так сорвался? Потому что в тот момент... дело было не в правосудии. Дело было даже не в том, чтобы остановить Мизуки. Дело было в ярости. Первобытной, слепой, животной ярости. И в этот момент он стал именно тем, кем жители деревни всегда его считали. Чудовищем. И он презирал себя за это. Так глубоко и горько, что не раз задумывался о том, чтобы покончить со всем. Просто... исчезнуть. Оставить позади монстра, бремя и боль. Но даже это не было выходом. Потому что если он умрет... Аянокоджи сказал ему правду. Если он умрет, Девятихвостый вырвется на свободу. Он уничтожит деревню. Убьет всех. Возможно, даже развяжет войну. Это не было бы просто эгоистично — это стало бы катастрофой. Он даже подумывал сделать это за пределами деревни, может быть, в пустыне или за границей. Но Аянокоджи снова предупредил его. Если чакра зверя вырвется бесконтрольно, другие страны расценят это как акт агрессии. Возмездие. Война. Погибнут невинные люди. И это пугало его больше всего на свете. Потому что, как бы сильно он ни ненавидел себя, он не хотел, чтобы страдали другие. Особенно... не из-за него. Его дыхание прерывалось. А затем мысли снова уплыли к Аянокоджи. К единственному человеку, который никогда ему не лгал. Никогда не приукрашивал действительность. Никогда не смотрел на него как на оружие, обузу или угрозу. К единственному, кто заботился без причины и слушал не вздрагивая. Сначала Наруто думал, что проблема в остальных. Что Аянокоджи понимает его, потому что видит истину — что Наруто просто одинокий мальчик. Но после смерти Мизуки... Аянокоджи всё равно остался. Всё равно защищал его. Всё равно смотрел на него так же. И это... не имело смысла. Почему кто-то продолжает заботиться о нем после такого? Почему Аянокоджи тоже не отвернулся? Это делало Наруто счастливым... и пугало его. Потому что если Аянокоджи смог простить его... может быть, он и не монстр. Может быть. Но сможет ли кто-то еще? Теперь он посмотрел на Джирайю. Лицо старика было серьезным, осунувшимся от искреннего беспокойства. На нем не было маски раздражения, дурацкой ухмылки или отстраненного высокомерия. В его глазах читалась забота. Что-то теплое. Что-то, с чем Наруто не знал, как поступить. И это пугало его сильнее, чем гнев. Потому что если он расскажет правду — если расскажет, что он натворил — будет ли Джирайя по-прежнему так на него смотреть? Или он увидит то же, что Наруто видел в самом себе? Чудовище. Или... он будет как Аянокоджи? — Эро-Сеннин... если бы я рассказал тебе кое-что... что-то плохое... ты бы всё равно смотрел на меня так же? Джирайя опешил. Он не ожидал, что Наруто раскроется, тем более так быстро. Это был не просто вопрос. Это была проверка. Мольба. Отчаянная попытка преодолеть пропасть одиночества и вины в поисках чего-то, что не отшатнется при прикосновении. И Джирайя понял: вот он, тот самый момент. Тот, в котором нельзя ошибиться. Момент, когда учитель становится чем-то большим. Когда он должен заслужить доверие Наруто — не поучениями, а тем, что останется рядом. Несмотря ни на что. Он снова присел, на этот раз медленнее, мягче. Он не заставлял Наруто смотреть в глаза. Он не прикасался к нему. Он просто устроился на уровне его глаз и заговорил тихим голосом, который Наруто почти никогда от него не слышал. Спокойным. Безопасным. — Наруто... — произнес он, тщательно подбирая каждое слово, — что бы ты ни нес в себе... что бы ты ни считал настолько ужасным, что не можешь произнести... я хочу, чтобы ты сначала узнал вот что. Он сделал паузу, а затем продолжил. — Я здесь не для того, чтобы судить тебя. Я здесь не для того, чтобы менять твои чувства. Я просто... здесь. И я никуда не уйду. Ты можешь рассказать мне всё что угодно. Правду, всю эту неприглядную правду, даже если она тебя пугает. — Что бы это ни было... я буду рядом. Обещаю. Наруто тяжело сглотнул. Он чувствовал, как ком в горле поднимается, словно камень, который тащат из самой глубины его существа. Его руки сжимались и разжимались. Пульс стучал в ушах. Никогда в жизни ему не было так страшно. Ни перед лицом смерти. Ни перед болью. Ни даже перед Девятихвостым. Но перед этим. Перед тем, что на него посмотрит кто-то важный... и увидит в его глазах то же отвращение, которое он видел у жителей деревни с самого рождения. Он знал, что то, что он собирается сказать, может иметь самые худшие последствия. Его могут арестовать. Его могут бросить в камеру или, что еще хуже, казнить. Джирайя может доложить Хокаге. Его могут признать угрозой. Но ему было уже всё равно. Он всю жизнь прожил в окружении лжи — о том, кто он такой, о его родителях, о демоне внутри него, о том, почему люди его ненавидят. Жители, учителя, Хокаге, Мизуки, шиноби Песка. Но теперь Джирайя... только что пообещал, что останется. Что не уйдет, несмотря ни на что. Он действительно это имел в виду? Наруто должен был это выяснить. Так он посмотрел ему прямо в глаза и со всем мужеством, на которое было способно его дрожащее сердце, начал. — После того как я окончил академию, — медленно произнес он надтреснутым голосом, — Мизуки-сенсей... велел мне украсть Свиток Печатей из резиденции Хокаге. Он глубоко вздохнул. Выражение лица Джирайи не изменилось. — Я этого не сделал. Не совсем, — продолжил Наруто. — Я подсунул ему фальшивый свиток. Приманку. Я хотел увидеть, не обманывает ли он меня, как всегда обманывали остальные. Я хотел узнать, скажет ли мне кто-нибудь наконец правду. Его голос задрожал. — Он улыбнулся, когда я принес его. А потом... он сказал, как сильно меня ненавидит. И напал на меня. Кулаки Наруто сжались, глаза повлажнели. — Я не думал. Я просто... во мне что-то оборвалось. Свиток взорвался у него в руках — это была ловушка, которую я устроил, — но потом... Он опустил взгляд в пол, пристыженный, не в силах больше выносить взгляд Джирайи. — Я потерял контроль. Я даже не помню часть того, что было. Только... ярость. Я бил его. И продолжал бить. И когда всё закончилось... Он судорожно выдохнул. — Он был мертв. Тишина. В комнате словно всё застыло. Свет снаружи, казалось, померк. Время поползло невыносимо медленно. Джирайя не шевелился. Наруто не дышал. — Я убил Мизуки-сенсея, — сказал он. — Я... замерил его. Джирайя сидел не шевелясь, слова застряли где-то между грудью и горлом. Из всего, в чем Наруто мог признаться, к этому он не был готов. Убийство. Настоящее. Не кровь на поле боя, не случайный урон, не проваленная миссия. Учитель. Мизуки. Джирайя слышал слухи несколько недель назад — шепотки о том, что Мизуки-сенсей исчез после выпуска, что некоторые винили в этом пропавшие отчеты о миссиях или даже дезертирство. Но он не придал этому значения. Учителей переводят, набирают в другие отряды, отправляют на охрану границ. Такое случалось. Но это? Наруто убил его. И не просто убил — в ярости уничтожил его. Его первым инстинктом как шиноби, как человека Листа, была тревога. Девятихвостый? Печать? Что-то должно было вмешаться. Не мог этот мальчик — тот самый ребенок, который извиняется перед ранеными лягушками — сделать такое сам по себе. И если это был Девятихвостый... Или что-то похуже... Джирайя отогнал эту мысль. Это не имело значения. Не сейчас. Он посмотрел на Наруто, который сидел ссутулившись, с потухшими глазами, его грудь мерно вздымалась и опускалась. Этот мальчик не просил прощения. Он не просил утешения. Он проверял мир — в последний раз. Проверял, выплюнет ли он его наконец. Будет ли Джирайя тоже смотреть на него с отвращением, назовет ли монстром и отвернется, как остальные. И Джирайя понял в этот самый миг: если он дрогнет сейчас — хоть один раз — всё будет кончено. Наруто больше никогда не доверится. Ни ему. Ни кому-либо другому. Ни самому себе. Так Джирайя сделал выбор. Он медленно встал, подошел к Наруто и без лишних слов опустился перед ним на колени. Затем осторожно, но крепко положил большую ладонь на затылок Наруто и притянул его к своей груди. — Ты сделал то, что должен был, — сказал он. Глаза Наруто расширились. Дыхание перехватило. Но Джирайя не отпускал. — Тебя обманули. Ранили. Загнали в угол. И да, возможно, ты сорвался. Возможно, зашел слишком далеко. Но это не делает тебя монстром, Наруто. Его вторая рука сжала плечо Наруто. — Это делает тебя мальчиком, который прошел через слишком многое в одиночку. Из горла Наруто вырвался звук. — Я не пойду к Хокаге, — сказал Джирайя. — Я не запру тебя. Я никому не скажу — пока ты не будешь готов. А когда будешь, мы встретимся с этим вместе. — Ты больше не один. Слышишь меня? Никогда больше. Наруто не верил своим ушам. На мгновение он просто застыл. Всё его тело дернулось, словно от удара молнии, но не от страха, а от облегчения — настолько внезапного и всепоглощающего, что оно замкнуло каждую стену, которую он выстроил внутри себя. Тепло разлилось в груди. Дыхание сбилось. И затем, без его воли, слезы покатились по щекам. Он никогда раньше не испытывал такого чувства. Он зарылся лицом в плащ Джирайи, слабо сжимая кулаками рубашку старика, как ребенок, боящийся отпустить. Слезы продолжали литься — горечь прожитых лет, замешательство, ненависть к себе и одиночество вырывались наружу всё разом. Джирайя не говорил. В этом не было нужды. Он просто держал его. Минуты тянулись одна за другой. Наруто рыдал, дрожал, судорожно хватая ртом воздух между волнами эмоций, а Джирайя оставался непоколебим, как скала перед приливом. Постепенно рыдания стали слабее. Наруто разжал кулаки. Дыхание выровнялось. И наконец истощение — груз травмы, напряжение признания и облегчение от того, что его приняли — утянуло его в сон. Он уснул прямо там, прижавшись к груди Джирайи, как ребенок, вернувшийся в место, которого никогда не знал. Одно теперь было ясно — предельно ясно. Их отношения изменились. Чем бы они ни были раньше — наставник и ученик, опекун и подопечный, клоун и извращенец — они переросли в нечто гораздо более глубокое. Наруто впустил его. По-настоящему, окончательно. И Джирайя остался.