Бегство. Сквозь Рёв и Тишину.

Я бежала, и мир сузился до ленты асфальта под ногами, до рёва толпы, что захлестнула широкий проспект Сибуи, сметая всё на своём пути. Это был не крик — это был один сплошной животный вопль, вырванный из тысяч глоток, и в нём тонули сирены машин, треск разбиваемых витрин и тот низкочастотный гул, что шёл отовсюду и ниоткуда сразу, наполняя череп свинцовой тяжестью. Я бежала, отчаянно и долго бежала. Не помню, с какой улицы изначально сорвалась, пока не указалась в этом бренном улии — помню только асфальт, мокрый от дождя и чего-то тёмного, липкого, что хлюпало под подошвами, напоминание о родной улице. Воздух выл. Не ветром — он был густым, спёртым, пропитанным чем-то острым, металлическим и сладким одновременно. Таким сладким, что тошнило. Я помню — сначала был только гул. Глухой, нарастающий, исходящий не из ушей, а из самой земли. Он входил в меня через подошвы, вибрировал в костях. Потом крик. Не один — их было много, они сплелись в один сплошной, животный вой, пронзительный и мокрый. Толпа, за которой я кинулась, она не бежала — её выворачивало. Людей швыряло о стены, о витрины, они спотыкались, падали, и по ним уже шли другие, давя, раздавливая, не глядя. Я была среди них. Меня крутили, толкали, били локтями, заливая лицо чужим потом, слюной, чем-то липким и тёплым — может, кровью. Воздух кончился. Его вытеснил пар от дыхания; паника, этот густой, медвяный запах страха. Я не хотела видеть Его, но последствия настегали. В пяти метрах от меня мужчину будто сплющило невидимым прессом — хруст, мокрый хлопок, и на асфальте осталось лишь багровое пятно и торчащая из него кость. Пожилая женщина замерла, наблюдая за этим: её, зацепленную за волосы чем-то невидимым, рвануло вверх, в прорезь между домами, и только её вопль, обрывающийся на самой высокой ноте, отметил её исчезновение. И тогда я увидела Его. Оно не имело формы в том смысле, как её имеют деревья, здания или люди; это был сам процесс уничтожения, обретший движение. Пятно сперва показалось тенью, но тенью, отброшенной без источника света, — оно плыло по воздуху, переливаясь маслянистыми разводами, и было ни жидкостью, ни паром, а чем-то иным, плотью, забывшей, как быть плотью. Оно не шло — оно деформировало пространство вокруг себя, и стены, по которым оно скользило, не рушились, а размягчались, словно воск, стекая вниз тягучими серыми каплями, в то время как бетон пузырился и лопался с тихим влажным звуком, обнажая арматуру, которая на глазах ржавела и крошилась в бурую пыль. Лица у Него не было — был лишь постоянный, мучительный процесс движения под тонкой плёнкой кожи, где копошились тысячи слепых червей, выпячиваясь и снова уходя вглубь, и иногда в этой массе на мгновение проявлялось нечто, напоминающее черты: глазная щель, рот, полный игл, — чтобы тут же расплыться, потерять форму, как будто сама материя отказывалась держать её. Но страшнее всего была тишина, что исходила от Него, — Он пожирал звук. Крик, который кто-то издавал, едва касаясь края этого существа, обрывался, втягиваясь внутрь, словно вода в воронку, и оставалась лишь оглушительная, давящая пустота, в которой слышалось лишь тихое чавканье и хруст, будто Оно постоянно, даже на ходу, что-то перемалывало костями. От Него пахло — но не смертью, а стерильностью, резкой и химической, как хлорка и озон после грозы, но с подложкой чего-то старого, затхлого, плесневого, точно в заброшенном холодильнике, который отключили десятилетия назад. Оно не преследовало — Оно распространялось, как пятно, как инфекция, и всё, что попадало в Его поле, теряло свою суть, свою форму, своё имя, становясь просто сырьём, массой, частью этого вечного, безмысленного процесса распада и переваривания. Это была не злоба и не ненависть — это было равнодушие, абсолютное, всепоглощающее равнодушие вселенной к самой себе, и от этого становилось страшнее, чем от любой ярости. Я чувствовала, как разум отказывается принимать это, как он сползает в узкую щель инстинкта, где есть только два слова: «беги» или «умри». Моё тело онемело, сердце билось где-то в горле, сухо и часто, а в ушах стоял тот самый хруст, хотя вокруг выли люди, — Он был уже внутри, в моей голове, перемалывая её изнутри. Ноги подкашивались, не от усталости, а от этого — от давления. Оно сжимало горло, давило на грудную клетку, вытесняло воздух. Я металась, как мышь в трубе, и единственным ориентиром был силуэт недостроя впереди — тёмный, кривой, с пустыми глазницами окон. Туда! Надо туда! Ведь оттуда не доносилось рёва. Только тишина. Мёртвая, гниющая тишина, которая казалась спасением. Благодаря инерции отчаянной толпы, я влетела на территорию, споткнулась о кирпичи, упала, содрав ладони в кровь о щебень. Поднялась. Бежала дальше, внутрь скелета здания. В нос ударил запах — влажного бетона, плесени, птичьего помёта и.. чего-то ещё. Кислого, как от старой раны. И тут — удар. Не боль. Сначала просто глухой удар в ногу, от которого я рухнула на колени, ударившись плечом об очередную бетонную стену. Тихо. Всё так же тихо. Слышу только моё хриплое, сдавленное дыхание. Я обернулась — ничего. Только ветер гуляет по пустым этажам. Всё. Больше не могу. Здесь тихо, здесь Он меня не найдёт. Я сидела, вжавшись в холодный бетон, и всё моё существо сводилось к одному — к ржавому гвоздю в ноге. Боль была тупой, пульсирующей, но странно далёкой, будто происходила не со мной, а с кем-то другим, чьё тело я лишь одолжила на время этого кошмара. Я дышала ртом, короткими, прерывистыми вздохами, пытаясь не шуметь, пытаясь стать частью стены, пылью на полу. И тогда я почувствовала запах. Он ударил в нос, перебивая металлический привкус собственного страха. Медный, сладковатый, приторный — запах свежей крови, и много её. Но под ним — едкая, ядовитая нота чего-то химического, как от формальдегида или хлорки, которой отмывают бойни. Этот запах обволакивал, лип к горлу, и меня снова затошнило. Завтрак вырывался из меня, а с ним и последняя волна паники. Я зажмурилась, вытирая рот, но это не помогало — он проникал внутрь, заполнял лёгкие, и каждый вдох был напоминанием: ты дышишь тем, что осталось от них. Я заставила себя поднять голову. Сначала я не поняла, что вижу. Только движение. Быстрое, резкое, лишённое всякой человеческой плавности. Как удар скальпеля — точный, безжалостный, без лишних трат энергии. Она не ходила между телами. Она проверяла их.