Часть 32. Линия раскола.

Воздух в гостиной Пуффендуя, обычно такой тёплый и уютный, внезапно стал густым и тяжёлым, будто перед грозой. Всё началось с того, что дверь распахнулась и на пороге появился Джеймс Поттер. Он не влетел с привычной бравадой, а вошёл медленно, его плечи были напряжены, а лицо, обычно озарённое дерзкой ухмылкой, теперь напоминало маску из белого мрамора. Тихий гул голосов смолк, уступив место настороженной тишине. Джеймс сделал шаг вперёд, его голос, лишённый всякой игривости, разрезал тишину, как лезвие: — Ребята, нам нужно поговорить. Сейчас. — Он обвёл взглядом собравшихся, и этот взгляд заставил всех внутренне сжаться. — Это не шутки и не слухи. Это серьёзнее, чем что-либо прежде. Я созвал вас не просто так.  Лили Эванс, сидевшая рядом с Римусом, инстинктивно выпрямилась, её зелёные глаза сузились. — Джеймс, что случилось? Ты выглядишь так, будто только что столкнулся с армией дементоров. — Хуже, Лили, — его слова упали в тишину, как камни в глухой колодец. — Я только что говорил с Юсуповой. И это не её обычные колкости и не игра в кошки-мышки. Она... она с ними. Идейно. Вся эта чума о чистоте крови, о превосходстве... для неё это не чужие слова. Это её вера. Виктория Юсупова, — его голос прозвучал чётко, отчеканивая каждое слово, — на стороне врага. По комнате прокатился волнующий, леденящий душу шёпот. Фрэнк Долгопупс, чьё честное, открытое лицо редко что могло омрачить, медленно поднялся, будто под грузом невыносимой тяжести. — Поттер, ты уверен? — его голос был глухим, в нём звучала не столько надежда на опровержение, сколько попытка осознать услышанное. — Может, она пыталась тебя вывести из себя? Слизеринцы любят такие психологические игры. Может, это просто ещё одна её маска? — Нет, Фрэнк, — Джеймс покачал головой, и в его глазах вспыхнули горькие искры только что разговора. — Это была не маска. Это было её настоящее лицо. Она говорила о «естественном отборе», о том, что маглорожденные — это «слабое звено», которое нужно «удалить». Она говорила об этом так... так спокойно, так методично, будто пересказывала лекцию по зельеварению. Это не игра. Это диагноз. Эдгар Боунс, до этого молча наблюдавший, с силой стукнул кулаком о подлокотник своего кресла. Звук получился коротким и громким, как выстрел. — Чёрт возьми! — вырвалось у него. Его обычно невозмутимое лицо старшего старосты исказилось от гнева и тревоги. — Это меняет всё, понимаете? ВСЁ! Она не просто ещё одна фанатичная слизеринка. Она... — он искал нужное слово, — стратегическая угроза. Живое оружие. Марлин МакКиннон, сидевшая в своей обычной позе наблюдателя, скрестив ноги, не изменила положения, но её взгляд стал острым, как отточенный клинок. — Эдгар на сто процентов прав, — её голос прозвучал холодно и аналитично, словно она уже составляла досье. — Сильнейшая ученица курса, а, возможно, и всего Хогвартса. Её интеллект, её дисциплина, её мощь... Если всё это теперь на службе у Волан-де-Морта, это не просто ещё один солдат в его армии. Это катастрофа. Нам придётся перечеркнуть все наши прежние оценки рисков и начинать с чистого листа. В этот момент в дверь постучали, и в гостиную, опустив взгляд, вошёл Артемий Юсупов. На мгновение воцарилась неловкая пауза, все взгляны прилипли к нему, словно он был призраком своей сестры. Питер Петигрю, ёжась на своём стуле, прошептал то, о чём думали все: — А он... он что, тоже?... Джеймс посмотрел на Артемия, и в его взгляде уже не было вражды, лишь вопрос. — Мы только что обсудили твою сестру, Артемий. Хочешь прояснить свою позицию? Где в этой войне стоишь ты? Артемий поднял голову. Его лицо было бледным, но губы сжаты в тонкую, решительную линию. — Я не разделяю взглядов моей сестры, — его голос прозвучал чётко, без колебаний. — Никогда не разделял и не буду. То, во что она превращается... это не то, чему нас учили. Я не пойду за ней. Облегчённый вздох пронёсся по комнате, но тут же сменился новым витком тревоги. Римус Люпин мягко, но настойчиво спросил: — Артемий, мы все знаем, на что способна Виктория. Что мы должны ожидать? И... как нам к этому готовиться? Артемий сглотнул, его взгляд стал отрезанным, будто он видел не комнату, а будущее, залитое багровым светом. — Готовьтесь к худшему, — тихо произнёс он. — Она не будет играть по правилам. Она видит магию... иначе. Глубже. И теперь всё это будет направлено против вас. Аббот побледнел ещё сильнее. — Но... но как мы можем сражаться с кем-то, кого даже профессора называют гением? Она же... она всех нас обходит! Лили резко повернулась к нему, и в её зелёных глазах вспыхнул не гнев, а стальная решимость. — Мы сможем, Аббот, потому что должны! — её слова прозвучали твёрдо, как клятва. — Мы не можем позволить страху парализовать нас. Если она гений, значит, мы должны работать вдесятером. Если она сильна в одиночку, значит, наша сила — в сплочённости. Мы должны тренироваться так, как никогда раньше. Стать единым целым. Фрэнк кивнул, его первоначальный шок сменился сосредоточенной собранностью бойца. — Лили права. Паника и отчаяние — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Да, Юсупова — это цунами на нашем горизонте. Но мы не можем просто стоять и ждать, когда оно нас сметёт. Мы должны строить дамбы. Ковать щиты. Тренироваться до седьмого пота. Мы должны помнить, что на его стороне много сильных магов и не она одна. Надо тренироваться еще больше.  Эдгар Боунс поднялся, и в его позе читалась вся власть и ответственность старшего старосты. — Фрэнк прав. Я пойду к Дамблдору. Мы не можем больше полагаться на стандартную программу. Нам нужно особое место. Убежище. Полигон. И нам нужен учитель. Не тот, кто готовит нас к экзаменам, а тот, кто знает, каково это — смотреть в глаза настоящей тьме. Тот, кто научит нас выживать. Джеймс, до сих пор стоявший неподвижно, наконец сглотнул и встретился взглядом с каждым из них. В его карих глазах не осталось и следа от привычного озорства — лишь мрачное, взрослое осознание. — И тренироваться мы будем не для оценок и не для славы, — его голос был низким и хриплым. — Мы будем тренироваться для того, чтобы выжить. Потому что теперь мы знаем наверняка — война уже не где-то там, за стенами Хогвартса. Она уже здесь. И у неё есть имя, фамилия и лицо, которое мы все знаем. А мы, — он обвёл взглядом комнату, — мы будем тем, кто встанет у неё на пути. Римус Люпин, всегда отличавшийся проницательностью, внимательно посмотрел на Артемия. В его взгляде не было обвинения — лишь трезвая оценка и желание понять масштаб угрозы. — Артемий, — начал он мягко, но настойчиво. — Мы все здесь понимаем, насколько это для тебя тяжело. Но ты знаешь её лучше всех. Помимо её магической силы, каковы её сильные стороны? Её тактика? Её подход к магии? Любая мелочь может иметь значение. Все взгляды снова устремились на Артемия. Он замер, и по его лицу пробежала тень мучительной внутренней борьбы. Мысли метались, как пойманные птицы: «Они мои друзья... Но она... она же Витя. Моя сестра. Если я расскажу, я стану тем, кто подписал ей приговор. Каждое слово против неё — это нож, который однажды может поразить её в бою. Каждый из этих людей, сидящих здесь с благими намерениями, за стенами Хогвартса станет её палачом». Он видел это, как пророчество: Джеймс с решимостью в глазах, Фрэнк с непоколебимой честностью, даже Лили с её стальной волей — все они, не колеблясь, поднимут палочки, если Виктория окажется на их пути. И он, Артемий, должен был стать тем, кто предоставит им карту её уязвимостей? Нет. Этого он сделать не мог. Он медленно поднял голову, и в его глазах читалась непоколебимая решимость, смешанная с глубокой печалью. — Нет, — тихо, но чётко произнёс он. — Я не скажу вам ничего. Прошу прощения, но... я не могу. В комнате повисло удивлённое молчание. — Я всё ещё надеюсь, — продолжил Артемий, и в его голосе зазвучала отчаянная, почти детская надежда. — Я надеюсь убедить её. Вернуть всё как было. Заставить её снова придерживаться нейтралитета. Это... это единственный выход, который я вижу. Выдавать её сильные или слабые стороны... это всё равно что признать, что война уже неизбежна. А я не готов в это верить. Про себя же он думал с леденящей душу ясностью: «Я не отдам её вам на растерзание. Никогда. Вы можете готовиться, вы можете тренироваться, но вы не получите от меня ни единой ниточки, которая приведёт вас к ней. Я буду её последним тайным щитом, даже если она уже считает меня предателем». Джеймс хотел что-то возразить, его лицо исказилось от разочарования, но Лили мягко коснулась его руки, останавливая. Она смотрела на Артемия с пониманием, видя в его отказе не трусость или сочувствие к тёмной стороне, а последний, отчаянный акт верности сестре, чью душу он всё ещё надеялся спасти. Артемий молча поднялся с кресла. Его лицо было застывшей маской, скрывающей бурю внутри. Он понимал, что оставаться дольше — невыносимо. Каждый взгляд, полный сочувствия или вопроса, был для него укором. — Мне нужно… я пойду, — тихо, но чётко сказал он, обращаясь ко всей комнате, но не встречаясь ни с чьим взглядом. — Спасибо, что выслушали. Вежливый, но отстранённый кивок — и он развернулся, чтобы выйти из гостиной. За его спиной на мгновение воцарилась тишина, которую тут же заполнили приглушённые, встревоженные голоса, снова вернувшиеся к обсуждению услышанного. Он направился прямиком в свою спальню. Комната была не пуста — его соседи  обсуждали свои, далёкие от войны, темы. Артемий рухнул на кровать, сжав виски пальцами. Мысли неслись вихрем, но все они сводились к одному: «Никто из них не сможет одолеть её один на один. Никто. Но если они объединятся… если будут действовать как слаженная группа…» От этой мысли по его спине пробежал леденящий холод, и его охватил животный, тошнотворный страх — не за себя, а за неё. Он видел её в своём воображении — окружённую, ослеплённую вспышками заклинаний, отбивающуюся от десятка противников, — и его сердце сжималось от беспомощного ужаса. Внезапно он почувствовал знакомую тяжесть и лёгкий толчок. На его колени взгромоздился его кот-книзл, Барсик. Глуповатое, детское имя сейчас казалось единственным островком нормальности в рушащемся мире. Полосатый хвост обвился вокруг его запястья, а в огромных умных глазах зверька читалось безмолвное понимание. Решение пришло мгновенно. Артемий резко наклонился, достал из тумбочки у кровати небольшой лист пергамента и перо. Он писал быстро, почти не задумываясь, выводя короткие, лаконичные строки, идущие от самого сердца. «Витя. С Днём рождения. Твой брат». Ни упрёков, ни нотаций. Только самое главное. Он аккуратно свернул записку, перевязал её простой бечёвкой и протянул Барсику. — Ты должен отнести это ей, — прошептал он, глядя коту прямо в глаза. — Только ей. В руки. В гостиную Слизерина. Осторожно, чтобы никто не увидел. Никому другому. Понял? Барсик умно ткнулся мордой в его ладонь, аккуратно взял свёрток в зубы, спрыгнул с колен и бесшумно скользнул в щель под дверью, исчезнув в коридоре. Артемий проводил его взглядом, сжав руки в кулаки, и в этот момент в дверь раздался резкий, настойчивый стук. Прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась. На пороге, заслонив собой свет из коридора, стоял Сириус Блэк. Его лицо было мрачным, а пронзительные серые глаза холодными, как сталь. Сириус, не дожидаясь приглашения, шагнул в комнату. Его взгляд, тяжёлый и испытующий, скользнул по испуганным лицам однокурсников Артемия. — Всем выйти, — бросил он отрывисто, не оставляя места для дискуссий. — Нам нужно поговорить наедине. Юноши, покоробленные его тоном, но не осмелившись перечить, поспешно ретировались, оставив Артемия наедине с непрошеным гостем. Дверь закрылась. Сириус медленно подошёл и опустился на край кровати рядом с Артемием. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Несколько минут они сидели в оглушительной тишине, которая была гуще и тяжелее любой словесной перепалки. — Зачем? — наконец резко, почти выдохнул Сириус, не глядя на него. — Зачем ты вообще пытаешься что-то исправить? Она уже всё для себя решила. Сделала выбор. Видел бы ты её сегодня — холодная, уверенная, как будто всегда этой дорогой шла. Ты думаешь, твои упрёки или уговоры что-то изменят? Артемий сжал кулаки на коленях. Голос Сириуса резанул по живому, но в нём он услышал не злорадство, а странную, приглушённую горечь. — То, что ты не пытался образумить своего брата, — тихо, но отчётливо произнёс Артемий, глядя прямо перед собой, — ещё не значит, что и я не должен попытаться. Регулус — твой брат. Виктория — моя сестра. Я обязан ей хотя бы попыткой. Он повернулся к Сириусу, и в его глазах горел вызов. — Или ты уже настолько смирился с тем, что люди не меняются, что готов просто махнуть рукой и наблюдать, как твоя семья катится в пропасть? Я — нет. Пока она дышит, у меня есть надежда. Сириус резко повернулся к нему, и в его серых глазах вспыхнул знакомый, дикий огонь. — Не смей сравнивать моего брата с твоей сестрой! — прошипел он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Регулус — просто мальчик, который слепо верит каждому слову нашей сумасшедшей матери! Он слаб. А твоя сестра... она знает, что делает. Она умна, черт возьми, и она выбирает это! Она видит всю картину и осознанно встаёт на сторону убийц! Артемий не отвёл взгляда. Напротив, он выпрямился, и его тихий голос приобрёл стальную остроту. — А разве не ты сам сказал мне как-то, что «семья — это не оправдание»? — уколол он, глядя Сириусу прямо в глаза. — Ты сбежал от них, ты отрёкся, ты презираешь всё, что они представляют. И это твой выбор. Я уважаю его. Но что ты сделал для Регулуса, кроме того, что повернулся к нему спиной? Ты назвал его слабым и трусом, оставил одного в том аду, с которым сам не смог справиться. Ты даже не попытался его вытащить, потому что для тебя проще считать его безнадёжным. Сириус застыл, словно его ударили. Гнев на его лицe сменился чем-то другим — шоком, болью, а затем леденящим холодом. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — его голос стал тихим и опасным. — Я знаю, — не отступал Артемий, чувствуя, как находит на больное место. — Я вижу, как ты на него смотришь. В этом взгляде нет ненависти к Пожирателю. В нём обида брата. Ты не воюешь с ним, Сириус. Ты обижен на него. Как на предателя, который выбрал мать вместо тебя. И теперь ты проецируешь эту обиду на меня. Тебе проще считать, что Виктория безнадёжна, как и он, чтобы оправдать своё собственное бездействие тогда. Потому что если моя сестра, которую я знаю лучше, чем кто бы то ни было (разве что дед), способна измениться, то, возможно, и твой брат был не безнадёжен? И твоя совесть не так чиста? Он сделал паузу, давая словам врезаться в самое сердце. — Я не отрекаюсь от Виктории. Я не поворачиваюсь к ней спиной. Потому что я не хочу через годы смотреть на неё с таким же взглядом, с каким ты сейчас смотришь на Регулуса. Взглядом, полным боли, горечи и... стыда за то, что ты не попытался. Я буду пытаться, пока у меня есть силы. А ты... ты можешь и дальше убеждать себя, что все, кто не с тобой, — безнадёжны. Это очень удобная позиция. Она снимает с тебя всю ответственность. Дверь в спальню снова скрипнула, открывшись на этот раз гораздо тише. На пороге стояла Лили Эванс. Её взгляд скользнул по Сириусу, чья спина была напряжена, как тетива, а затем перешёл на Артемия, сидевшего с поникшей головой. — Сириус, выйди, пожалуйста, — сказала она мягко, но в её тоне не было места для возражений. Блэк резко обернулся, готовый извергнуть поток ярости, но, встретив её спокойный, твёрдый взгляд, лишь с силой сжал челюсти. Он бросил на Артемия последний испепеляющий взгляд, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Лили подождала, пока его шаги не затихли в коридоре, затем подошла к кровати и без лишних слов просто обняла Артемия. Он сначала напрягся от неожиданности, его плечи оставались каменными. Но теплота, исходившая от неё, и тихий, ровный ритм её дыхания постепенно растопили лёд внутри него. Он медленно расслабился, позволив голове упасть ей на плечо, и почувствовал, как невыносимая тяжесть на мгновение стала чуть легче. — Ты был прав, — тихо произнесла Лили, не отпуская его. — И очень храбр. Сказать всё это Сириусу в лицо... — она слегка покачала головой. — Не каждый на это способен. Ты борешься за свою сестру. Это правильно. Это... благородно. Эти простые слова поддержки, произнесённые без осуждения и без намёка на ложь, подействовали на Артемия сильнее любого ободряющего заклинания. В её объятиях и в её вере он нашел крошечный, но такой нужный ему в этот момент островок мира посём бушующем вокруг него океане ненависти и непонимания. В это же время в гостиной Слизерина царила атмосфера сдержанного, но роскошного празднества. Здесь не было диких танцев или оглушительных криков, как это могло бы быть в Гриффиндоре. Вместо этого приглушённый гул изысканных бесед наполнял просторное подземелье, переливаясь, как струи фонтана. В воздухе витал аромат дорогого океанского зелья и изысканных закусок, разложенных на серебряных блюдах. Студенты в безупречных мантиях стояли небольшими группами, их жесты были отточены, а улыбки — вежливы и расчетливы. Это напоминало скорее светский приём в старинной аристократической усадьбе, нежели студенческую вечеринку. И всё же Виктория чувствовала себя... хорошо. Не безмятежно-счастливой, как в детстве, но — на своём месте. Она стояла рядом с Эваном, который, не отпуская её руки, вёл тихую беседу с Регулусом Блэком. Северус Снейп присел ненадолго, чтобы сухо поздравить её, и его редкое появление на подобном собрании было красноречивее любых громких слов. Здесь, в этом кругу избранных, среди блеска серебра и изумрудных драпировок, её решение обретало вес и значимость. Это была не тёмная и хаотичная ярость Пожирателей, о которой твердил Поттер, а упорядоченная, холодная сила. Сила традиции, крови и неоспоримой мощи. И в центре этой силы стояла она — Виктория Юсупова, именинница, чей выбор придавал их общему делу новую, интеллектуальную глубину. Лёгкая улыбка тронула её губы, когда Эван что-то тихо сказал ей на ухо. Да, здесь ей было хорошо. Это был её мир. Мир, который она понимала, и который теперь понимал её. Идиллическую атмосферу вечера нарушило неожиданное появление. На спинку высокого кожаного кресла, в котором сидел Северус Снейп, бесшумно прыгнул пушистый книзл. Северус вздрогнул и нахмурился, но котик уже устроился поудобнее, свернувшись клубочком. Виктория замерла. Она узнала его мгновенно — тот самый полосатый проказник с умными глазами, которого она сама, смеясь, выбрала и подарила Артемию в прошлом году. — Барсик? — тихо прошептала она. Котик, услышав своё имя, поднял голову и, ловко спрыгнув с кресла, подбежал к её ногам. В его зубах был аккуратно свёрнутый кусочек пергамента. Сердце Виктории ёкнуло. Она наклонилась, бережно взяла письмо и нежно провела ладонью по шелковистой шёрстке зверька. — Спасибо, дружок, — сказала она так тихо, что услышал только он. Развернув записку, она пробежала глазами по коротким, лаконичным строчкам. Всего несколько слов, но они были наполнены таким глубинным, братским теплом и заботой, что ледяная скорлупа вокруг её сердца на мгновение дала трещину. На её губах, непроизвольно, расцвела искренняя, мягкая улыбка — первая за весь этот долгий и напряжённый день, которая дошла до её глаз. Эван, наблюдавший за сценой, увидел эту улыбку и почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он не знал, что было в письме, но тот самый книзл, который в прошлом году гостил в их усадьбе и гонялся за садовыми гномами, был живым доказательством отправителя. Это мог быть только Артемий. И лишь он один был способен вызвать на лице Виктории такое чистое, незамутнённое эмоцией выражение. Он молча наблюдал, испытывая странную смесь из ревности и благодарности к брату своей возлюбленной за то, что тот смог подарить ей этот миг покоя. 25 апреля.  Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна Хогвартса, казался Виктории обманчивым. 27 апреля, должна была состояться свадьба Нарциссы Блэк и Люциуса Малфоя — событие, к которому она готовилась не только как гостья, но и как полноправная представительница Дома Юсуповых. Сев за свой письменный стол в спальне Слизерина, она достала лист плотного пергамента и обмакнула перо в чернила. «Дорогой дедушка, Через день свадьба. Все приготовления идут в соответствии с планом. Платье и украшения великолепны, благодарю тебя. Я готова представить наш Дом со всем должным достоинством. Однако меня беспокоит одно: твоё отсутствие. Я понимаю, что «срочный отъезд» — необходимая легенда для посторонних, но для меня будь честен. Твоё здоровье... позволит ли тебе сопровождать меня завтра? Мне будет не хватать твоего совета и твоего присутствия рядом в этот важный для нас день. С любовью, Твоя Виктория.» Она аккуратно сложила письмо, запечатала его фамильной печатью и позвала Буцефала. Он, казалось, чувствовал её настроение и был необычно тих, улетая с её посланием. Ответ пришёл уже к вечеру. Почерк деда, обычно твёрдый и уверенный, был неровным, буквы чуть дрожали. «Внучка моя, твои слова — бальзам для моего сердца. Я более чем уверен, что ты представишь нашу семью так, что я буду гордиться тобой, даже находясь за тридевять земель. К сожалению, моё «деловое предложение» оказалось более срочным и сложным, чем я предполагал. Я не смогу быть с тобой завтра физически. Но знай — всё моё внимание и все мои мысли будут с тобой. Надейся на свой ум и помни наши беседы. Перстень на твоей руке — мой голос. Прислушайся к нему, если потребуется совет. С любовью и верой в тебя, Твой дед.» Виктория перечитала письмо несколько раз, сжимая в ладони холодный металл фамильного перстня. Грусть и разочарование смешивались с чувством огромной ответственности. Он не придёт. Всё легло на её плечи. Завтрашний день станет для неё не просто свадьбой, а первым настоящим испытанием в большой игре, в которую она вступила. Эван, узнав о предстоящем событии, нашёл Викторию в библиотеке. Присев рядом, он тихо сообщил: — Я тоже буду на свадьбе Малфоев. Родители настаивают. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Я хотел спросить... не хочешь ли ты пойти туда со мной? Как моя пара. Виктория отложила книгу, её взгляд был серьёзным. Идея была заманчивой — иметь рядом надёжного союзника в предстоящем светском бою. Но долг и стратегия диктовали иное. — Эван, — начала она мягко, но твёрдо, — я ценю твоё предложение. Но в этот день я, прежде всего, официальный представитель Дома Юсуповых. Моё присутствие там — это жест не от меня лично, а от всей моей семьи. Мне нужно будет свободно перемещаться, общаться и... производить определённое впечатление самостоятельно. Она увидела, как тень разочарования скользнула по его лицу, и позволила себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. — Однако, — продолжила она, и в её глазах вспыхнула искра тепла, — я с большим удовольствием сохраню за тобой свой первый танец. И, полагаю, не только первый. Её слова не были пустой вежливостью. В её мире, где каждый шаг был продуман, такое обещание значило очень многое. Это был ясный сигнал: несмотря на всю её независимость и груз фамильной ответственности, он занимал в её жизни особое, признанное ею самой место. Улыбка, озарившая лицо Эвана, была настолько искренней и светлой, что на мгновение смягчила обычно холодноватую атмосферу библиотеки. Он не стал настаивать, лишь кивнул, его взгляд сказал всё за него: он понимал. Оставив её за чтением, он вышел, и в его походке читалась не только привычная уверенность, но и новая, окрепшая решимость. И эта решимость была подкреплена реальными успехами. Его тренировки, некогда бывшие необходимостью, теперь стали страстью. Он занимался с фанатичным упорством, которое удивляло даже его самого. Палочка в его руке стала не просто инструментом, а продолжением воли. Заклинания, требовавшие от других месяцев практики, ему покорялись за недели. Его магическая мощь росла не по дням, а по часам, и сейчас он без ложной скромности мог бы дать фору многим взрослым, состоявшимся волшебникам. Виктория, холодный и беспристрастный аналитик, не могла не признать этого. Наблюдая за его прогрессом, она испытывала странную, новую для себя эмоцию — гордость. Не снисходительную, а искреннюю. Он не был просто её тенью или проектом. Он становился силой, с которой приходилось считаться, и он делал это сам. То же самое можно было сказать и о близнецах Пруэттах. Под её жёстким, но эффективным руководством они превратились из способных студентов в настоящих бойцов. Их магия стала острее, быстрее, смертоноснее. Теперь, оглядывая коридоры Хогвартса, Виктория с холодной ясностью осознавала: лишь эти трое — Эван Розье и братья Пруэтт — могли бы бросить ей реальный вызов. И в этом знании была не только угроза, но и глубокая, леденящая удовлетворённость. Она не просто готовила последователей. Она создавала равных себе. Настало 27 апреля. В своей комнате в Слизерине Виктория завершала приготовления. Предстоящая церемония должна была пройти в роскошном Малфой-мэноре, и для такого события каждая деталь имела значение. Ещё утром гордая сова Малфоев доставила ей изящный магический портал — небольшой зеркальный диск в серебряной оправе, активирующийся ровно в шестнадцать часов. В этот момент Виктория была воплощением аристократической элегантности. Тёмно-зелёное бархатное платье, присланное дедом, идеально облегало стан, а фамильные украшения — кулон, серьги и массивный перстень — подчёркивали её статус. Виктор, как и обещал, заранее отправил молодожёнам щедрый и изысканный подарок от всего Дома Юсуповых. Но Виктория сочла нужным добавить и свой, более личный жест: из России были доставлены два роскошных подарка для Нарциссы — шубка из меха снежного окклюами и накидка из серебристого горностая, воплощение зимней сказки и намёк на влияние и связи её семьи. Ровно в шестнадцать часов портал в её руках вспыхнул мягким серебристым светом. Виктория с достоинством сделала шаг вперёд, и магия сжала пространство вокруг, унося её в самое сердце предсвадебных торжеств.