Часть 34. Свобода и ошейник.

Сириус сидел на холодном каменном парапете Астрономической башни, поджав ноги. Ветер трепал его чёрные волосы и забирался под мантию, но он почти не чувствовал холода. Внутри было пусто и тихо. В руках он сжимал смятый лист пергамента, только что доставленный совой. Он развернул письмо, уже зная почерк. Андромеда. Единственная, кто ещё осмеливалась писать. «Сириус, надеюсь, это письмо застанет тебя в более-менее сносном расположении духа, хотя я понимаю, что в наших обстоятельствах это слишком много. Пишу тебе, потому что знаю — ты, как и я, сегодня отсутствуешь на главном светском событии сезона. Пока ты, наверное, корпишь над домашним заданием или стро́ишь гримасы портретам в Гриффиндоре, а я смотрю на дождь за окном своей скромной квартиры. Сегодня выдают замуж нашу дорогую сестру, Нарциссу. В Малфой-мэноре, разумеется. Всё в самом разгаре. Должна быть арка из белых роз, Люциус в своём самом пафосном плаще, мама рыдает от умиления, а папа-Сигнус сияет, как галлюцинация. Говорят, даже Он почтил мероприятие своим присутствием. Представляешь, какая честь для юной Цисси? И знаешь, что самое забавное во всём этом? Из всех кузенов и кузин, нас, самых старших, там нет. Мы с тобой. Двое отбросов. Две чёрные овцы, выброшенные за борт одного корабля, пусть и по разным причинам. Меня — за то, что я посмела полюбить не того, кого следовало, и выбрала счастье вместо долга. Тебя — за то, что ты посмел быть собой, и предпочёл честь — фамильному бесчестию. Нас объявляют позором рода, вычёркивают из гобеленов, но в дни, подобные сегодняшнему, я ловлю себя на мысли, что это они — пленники в своих позолоченных клетках. А мы с тобой... мы на свободе. Как бы горько это ни звучало. Интересно, думает ли о нас Цисси сегодня? Хоть на мгновение? Или она слишком счастлива, став леди Малфой, и её не заботят призраки прошлого? Береги себя. И помни, ты не один в своём изгнании. Где-то в магловском Лондоне есть квартира, где о тебе помнят без ненависти. Твоя кузина, Андромеда». Сириус медленно опустил руку с письмом. Глаза его были сухими, но в горле стоял ком. Он смотрел на огни Хогсмида, тускло мерцавшие в ночи, и представлял себе другое сияние — ослепительное, холодное, в особняке Малфоев. Он представлял Нарциссу, Регулуса в его новом фанатичном рвении, своих родителей... и ту пустоту, которую они с Андромедой оставили. Викторию, которая была ослепительно прекрасна в этот день… Они с Андромедой. Две дыры в идеальной картине мира Блэков. Он сжал письмо в кулаке. Нет, он не жалел. Но эта горькая ирония судьбы — быть изгнанным из собственной семьи и в то же время чувствовать, болезненную связь с другой изгнанницей — была острее любого лезвия. Он разжал пальцы и снова посмотрелл на смятый пергамент. Каждое слово Андромеды было одновременно и якорем, и раной. Она напоминала ему, что он не один, но этим же и подчёркивала, скольких они лишились. «Мы на свободе». Сириус фыркнул, и звук этот был сметён порывом ветра. Свобода. Какое это было странное, колючее чувство. Не полёт, а падение в пустоту, где нет ни сетки, ни рук, готовых подхватить. Шум шагов на винтовой лестнице заставил его вздрогнуть и инстинктивно сунуть письмо в карман мантии. Из темноты возникла знакомая фигура с растрёпанными волосами и в очках, слегка перекошенных набок. — А я думал, ты спишь, — сказал Джеймс, прислонившись к каменному косяку. В его руках болтались два скляных шара со сливочным пивом. — Увидел свет в окне башни. Сириус лишь пожал плечами, глядя в ночь. Джеймс не стал настаивать. Он подошёл ближе, протянул один из шаров и устроился рядом на парапете, свесив ноги в пустоту. — Неспокойно что-то сегодня, — произнёс он невзначай, отпивая пиво. — Даже приведения вроде слоняются без дела. Почти столкнулся с Серой Леди у гостиной Гриффиндора — ходит взад-вперёд и что-то напевает под нос. Они сидели в молчании, в котором мерцали огни Хогсмида и отголоски их общих мыслей. — Сегодня выдают замуж Нарциссу Блэк, — вдруг сказал Сириус, и слова прозвучали грубее, чем он хотел. — Прекрасная свадьба. С розовой аркой, Пожирателями Смерти в качестве гостей и, говорят, даже с самим Тёмным Лордом на почётном месте.— последние слова он выплюнул. Джеймс свистнул. — Вот это вечеринка. Жаль, нас не пригласили. Я бы свой самый элегантный плащ надел. Тот, что с вышитыми летучими мышами. — Он фиолетовый, Джеймс. — А на помпезных свадьбах сейчас это в моде, я тебя уверяю. Искреннее, дурашливое возмущение в его голосе заставило Сириуса криво улыбнуться. — Меня — точно нет. Меня вычеркнули. Как недопустимую ошибку в гобелене. — Их гобелен и без того кривой, — отрезал Джеймс, и его голос потерял шутливый оттенок. — Там все лица перекошены от спеси и глупости. Лучше быть вычеркнутым, чем быть частью «этого». Сириус кивнул, достал письмо из кармана и протянул Джеймсу. — От Андромеды. Она тоже не в теме. Мы с ней... два позора рода. Две отброшенные тени. Джеймс пробежал глазами строки, и его лицо стало серьёзным. — Она права, — тихо сказал он, возвращая пергамент. — Они в клетках. А ты — свободен. — Интересно, а много ли таких «свободных» птиц кружит сегодня над Хогвартсом? — мрачно поинтересовался Сириус, забирая обратно письмо. — Я перед тем, как сюда прийти, глянул на Карту. Знаешь, кого нет в школе? Джеймс насторожился: «Кого?» — Моего дорогого братца Регулуса. И Эвана Розье. И Снейпа, кстати, тоже. Всех их нет в замке. Совпадение? Не думаю. Джеймс присвистнул, осознав связь. — Значит, Розье и твой брат тоже там, на свадьбе? Делают реверанс Тому-С-Сам-Знаешь-Кем? — Без сомнений, — Сириус отпил глоток пива, но вкус вдруг стал горьким. — Регулус теперь там, где и должен быть «благородный Блэк». В самой гуще этого дерьма. А Розье... он и так уже всем своим существом пресмыкается перед Малфоями и всем этим кружком. — А Виктория и Нюниус? — вдруг спросил Джеймс, вспомнив других слизеринцев, чьи имена часто мелькали рядом с Розье и Снейпом. — И их нет, — подтвердил Сириус. — Карта чиста. Все сливки слизеринского общества отправились на тусовку к Малфоям. Получают благословение. Он замолчал, вглядываясь в темноту, словно мог разглядеть в ней фигуру младшего брата, стоящего в стороне с тем же надменным и потерянным выражением лица, что и у их отца. — Представляешь эту картину? Мой брат, четырнадцатилетний фанатик, пьёт шампанское с Пожирателями Смерти. И он считает, что это честь. Что это вершина его существования. — А он... — Джеймс осторожно подбирал слова. — Он уже... один из них? Сириус резко покачал головой. — Нет. Мама с папой не позволили бы ему принять Тёмную Метку, пока он не закончит Хогвартс. Фамильная гордость, все дела. Они хотят, чтобы он получил образование сначала. Но это лишь вопрос времени, Джеймс. Он уже мысленно носит её на руке. В его голосе прозвучала непривычная горечь, смешанная с отчаянием. Он отвёл взгляд. — Иногда я думаю... может, я должен был... — Ничего ты не должен был, — мягко, но твёрдо перебил Джеймс. — Ты пытался. Пока не понял, что он сам не хочет, чтобы его спасали. Он выбрал свою сторону. Как и Снейп. Как и Розье. Как и Виктория… А мы выбрали свою. Он положил руку Сириусу на плечо, и тот не стал отстраняться. — И на нашей стороне, кстати, тоже есть кое-кто. Я, Питер, Ремус... Лили, Мы твоя семья. Настоящая. И мы никуда не делись с Карты. И в этот момент, глядя на твёрдое, верное лицо лучшего друга, Сириус почувствовал, как тот каменный ком в горле наконец-то начал рассыпаться. Он больше не был просто дырой в гобелене Блэков. Он был частью другого полотна — грубого, пёстрого, сотканного из смеха в Зале Славы, ночных вылазок под плащом-невидимкой и братства, которое было крепче любых кровных уз. Он отпил глоток тёплого сливочного пива, и сладковатый вкус снова стал приятным, согревая изнутри. — Знаешь что, Поттер? — Сириус откинул голову назад, глядя на редкие звёзды, пробивавшиеся сквозь тучи. — Ты, как всегда, прав. Чёрт с ними, со всеми их свадьбами, гобеленами и будущими Тёмными Метками. Джеймс ухмыльнулся своей знаменитой, беззаботной ухмылкой. — Ну вот и хорошо. А теперь идём. Римус и Хвост заждались… Сириус спрыгнул с парапета, и пустота внутри вдруг наполнилась знакомым, буйным ожиданием. Он бросил последний взгляд на тёмный горизонт, туда, где, как он знал, сиял холодный свет Малфой-мэнора. Пусть себе сияют. Пусть Регулус и Виктория делают свой «выбор». У него была своя жизнь. Своя семья. И она была здесь. *** Малфой-мэнор. Воздух в комнате был не просто густым от дыма сигар — он был тяжелым, как свинец, и холодным, словно исходил из глубины могилы. Само пространство казалось искаженным, сжавшимся вокруг высокой, худой фигуры, восседавшей в кресле у камина. Огонь в очаге плясал, но не давал тепла; напротив, он отбрасывал на стены неестественные, извивающиеся тени, которые жили собственной, зловещей жизнью. Волан-де-Морт не двигался, но его присутствие заполняло собой всё. Оно было осязаемым — давление на барабанные перепонки, ледяная пленка на коже, металлический привкус страха на языке. Когда его красные, вертикальные зрачки скользили по лицам собравшихся молодых людей — Регулуса Блэка, Эвана Розье, Виктории Юсуповой и Северуса Снейпа, — казалось, что он касается не их тел, а самых потаенных, самых уязвимых уголков их душ. Он видел не лица, а сосуды, наполненные амбицией, страхом и тщеславием, и взвешивал их пригодность. — Наша юная кровь... — его голос был едва слышным шипением, похожим на звук, с которым змея скользит по каменным плитам склепа. Но этот шепот резал сознание острее крика. — Рвение в ваших глазах... лестно. Мир, который мы строим, будет нуждаться в преданных слугах. И нет большей чести, чем доказать свою преданность при жизни. Взгляд Тёмного Лорда, тяжелый и неумолимый, остановился на левом предплечье Регулуса. Мальчик побледнел так, что его кожа почти слилась с белизной воротника рубашки. В воздухе повисло невысказанное предложение, страшное и желанное одновременно. Эван Розье затаил дыхание, его глаза горели мрачным огнем. И тут пространство сдвинулось. Тень, падавшая на группу, стала гуще и чернее. Орион Блэк приблизился, его поступь была бесшумной, но каждый его шаг требовал нечеловеческих усилий воли — словно он шел против ледяного урагана, что исходил от Темного Лорда. Сама магия в комнате сгущалась вокруг Волан-де-Морта, подчиняясь ему, искажаясь в его присутствии. — Мой лорд, — голос Ориона прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Он склонился в почтительном поклоне, но его спина оставалась прямой, выточенной изо льда и стали. — Прошу прощения за вторжение. Позвольте на мгновение отвлечь вас. Волан-де-Морт медленно повернул к нему голову. Шея его изогнулась с неестественной, рептильной плавностью. Красные зрачки сузились в щелочки, в них не было ни любопытства, ни гнева — лишь холодная, бездушная оценка, как у хищника, видящего новую дичь. — Орион, — имя на его устах прозвучало как приговор. — Вы пришли поговорить о будущем вашего сына? О будущем всего нашего дела. Каждое слово было облечено в лед и острие. Казалось, сама комната затаила дыхание, застыли даже пляшущие тени. — Именно так, мой лорд, — кивнул Орион. Он на мгновение встретился взглядом с Регулусом, и в этот миг между отцом и сыном пронеслось нечто большее, чем семейственная связь — молчаливое признание чудовищной реальности, в которой они оказались. Взгляд Ориона был щитом, прикрывающим сына от невыносимой тяжести этого присутствия. — И я пришёл с советом, продиктованным не сомнением, но стратегической необходимостью. Он сделал паузу, и тишина вокруг стала еще громче, еще тягостнее. — Их рвение — наш самый ценный ресурс, — начал Орион, его слова, отточенные и холодные, падали в мертвую тишину, как капли в бездонный колодец. — Но преждевременно брошенное в огонь семя сгорает, не дав побега. Регулусу лишь четырнадцать лет. Он, как и другие, ещё не окончил Хогвартс. И Хогвартс, под чутким руководством Альбуса Дамблдора, является сейчас полем битвы, возможно, более важным, чем любое другое. Волан-де-Морт не шелохнулся, но воздух вокруг него затрепетал. Казалось, сама тьма в углах комнаты наклонилась, чтобы услышать ответ. Орион, не сгибаясь под гнетом этого немого ожидания, продолжил, его голос был ровным и ясным, будто он докладывал на заседании директората, а не стоял перед воплощением ужаса: — Дамблдор не дремлет. Открытый вызов — принесение Клейма на руках ученика в его школу — даст ему в руки мощнейшее оружие. Он получит законный и, что важно, морально безупречный предлог для самых суровых мер. Он может изолировать мальчика, подвергнуть его таким проверкам, которые сделают его бесполезным для нашего дела. Более того, он использует этот случай для тотальной чистки штата и ужесточения контроля над всеми учениками. Мы потеряем глаза и уши внутри стен. Мы подарим ему пропагандистскую победу — «спасение ребёнка от тёмных сил». Орион сделал шаг вперед. Это был вызов, брошенный не силе, но рассудку. Вызов, который лишь он, Орион Блэк, мог позволить себе здесь и сейчас. — Зачем лишать себя этого стратегического преимущества? Незаклейменный, но преданный юноша в стенах Хогвартса — наш лучший шпион. Он может вербовать, собирать информацию, подрывать устои изнутри, оставаясь в тени. Он — лезвие, которое Дамблдор не видит. Клеймо же сделает его мишенью. Оно не прибавит ему силы сейчас, но отнимет возможность быть эффективным. Он обвел взглядом молодых людей, застывших в почтительных, напряженных позах. — Пусть они завершат образование. Пусть станут сильнее, изучая искусства, которые школа может им предложить, даже вопреки воле её директора. Пусть их посвящение станет не импульсом юности, а осознанным шагом зрелого волшебника, приносящего в дар нашему делу не только жар души, но и отточенный ум и полную мощь. Такие воины стоят десятков опрометчивых юнцов. Орион Блэк отступил на шаг, склонив голову. Его аргументы, холодные и отполированные, висели в ледяном воздухе, словно сосульки. Он не просил. Он представлял стратегический расчет, столь же бездушный и точный, как и сам Темный Лорд. Волан-де-Морт замер. Тишина длилась вечность. Казалось, сама реальность затаила дыхание в ожидании его вердикта. Наконец, его губы, бледные и тонкие, едва заметно дрогнули. — Ваша проницательность, как всегда, безупречна, Орион, — прошипел он. В его шипящем голосе прозвучало нечто похожее на ледяное подобие уважения. — Вы напоминаете мне, что истинная сила заключается не только в жестокости, но и в... терпении. Хорошо. Он повернулся к молодежи, и его взгляд, тяжелый и всевидящий, снова упал на них. — Ваше время придёт. Используйте оставшиеся в школе годы с умом. Станьте оружием, которое Дамблдор не сможет разглядеть, пока оно не вонзится ему в сердце. Когда молодые люди, стараясь скрыть дрожь в коленях, вышли, Волан-де-Морт снова обратился к Ориону. Его красные зрачки сузились. — Вы растите достойного преемника, Орион. Он унаследовал вашу... рассудительность. — Он унаследует всё, что потребуется для величия нашего рода и вашего дела, мой лорд, — бесстрастно ответил Орион. В его глазах, холодных и ясных, на мгновение вспыхнул отблеск того самого ледяного огня, что горел в очаге. *** Домовик, молчаливый и похожий на серую тень, провёл их по длинному коридору обратно к сиянию и гомону большого зала. Музыка и смех обрушились на них, казалось, из другого измерения — яркого, легкомысленного и до невозможности далёкого от леденящей тишины кабинета. Как только дверь за ними закрылась, маска почтительного благоговения спала с лиц юношей. Эван Розье швырнул на пол свой носовой платок, который до этого нервно комкал в руке. — Черт! — выдохнул он, его глаза всё ещё горели обманутым фанатичным восторгом. — Мы были так близки! Буквально в шаге от... — Он с жадностью посмотрел на своё собственное предплечье, словно уже видел там тёмную метку. Регулус не сказал ни слова. Он стоял, бледный и невидящим взглядом уставившись в толпу гостей. Его пальцы судорожно сжимали и разжимались. В нём боролись гордость сына, чьего отца только что почтил своим вниманием Сам-Знаете-Кто, и жгучее разочарование юнца, которому указали на его место. Он чувствовал себя одновременно избранным и обделённым. Виктория наблюдала за ними, её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым. Она не стала погружаться в их мысли глубоко — их эмоции были и так написаны на лицах: кипящее разочарование, уязвлённое тщеславие, обида. «Они действительно хотели этого, — с лёгким разочарованием подумала она. — Как щенки, рвущиеся на поводок, даже не понимая, куда он ведёт, ох.. Эван…». Её собственные чувства были сложнее. Облегчение, холодное и ясное, как струя горного воздуха. Орион Блэк, сам того не ведая, оказал ей услугу, сравнимую разве что со спасением жизни. Получить Метку сейчас, в семнадцать, не окончив Хогвартс... Она была не готова. И отец Регулуса (и Сириуса), со своей ледяной рассудительностью, даровал ей отсрочку. И тогда её взгляд, привыкший скользить по поверхностным мыслям окружающих, мысленно вернулся к только что пережитым минутам в кабинете. Она попыталась припомнить. Волан-де-Морт. От него исходило не просто психическое давление — его разум был подобен чёрной дыре, бездне, которая не излучала ничего, но всасывала в себя всё вокруг, в том числе и её попытки проникнуть внутрь. Это было страшно и непреодолимо. Точнее она даже не пыталась это сделать, он бы заметил. Северус стоял чуть поодаль, и его сознание было окружено прочными, грубо сколоченными барьерами. Она чувствовала за ними бурлящую энергию — ярость, обиду, гордыню, — но не могла разобрать конкретных мыслей. Он сознательно выстраивал эти стены, и делал это мастерски. И... Орион. Она снова сосредоточилась на нём, вызывая в памяти его фигуру, его голос, его бесстрастное лицо. И снова — ничего. Ни единой щели. Ни малейшего намёка на внутренний монолог, на скрытое волнение, на страх или триумф. Его разум был не стеной и не бездной. Он был... гладким, отполированным мраморным шаром. Совершенно непроницаемым. В нём не было ничего, что можно было бы ухватить. Это открытие поразило её даже больше, чем могущество Тёмного Лорда. Снейп защищался. Волан-де-Морт подавлял. А Орион Блэк... он просто «был». Его внутренний мир был наглухо заперт, запечатан и вынесен за пределы досягаемости. Навсегда. Она медленно выдохнула, её пальцы непроизвольно погладили складки своего платья. «Третий, — констатировала она про себя. — Первый — сила, второй — защита, а третий... третьий — пока что тайна, скорее всего амулет, который защищает мысли…». Эван что-то злобно бубнил о «стариках, которые тормозят прогресс». Регулус молча взял с подноса бокал и залпом выпил его. Виктория отрешенно наблюдала за танцующей парой — Нарциссой и Люциусом. Её разум, всегда такой острый и всевидящий, впервые наткнулся на непреодолимые границы. И понимание этого было одновременно унизительным и завораживающим. В этом мире, оказывается, ещё оставались загадки. И некоторые из них носили безупречно бесстрастные маски людей вроде Ориона Блэка. Было уже одиннадцать вечера, и хотя свадьба была в самом разгаре, для четверых учеников Хогвартса праздник подходил к концу. В воздухе витало негласное понимание — им пора возвращаться. Люциус и Нарцисса, с присущей им прагматичной заботой, заранее подготовили для них порталы, ведущие прямо в Хогсмид. Там, как они с неодобрением сообщили, их уже должен был поджидать вечно брюзжащий Аргус Филч. Четверка стояла в просторной прихожей, где золотое сияние главного зала уже терялось в сумраке. Виктория подошла к Нарциссе, сияющей в своем подвенечном наряде. «Поздравляю ещё раз, леди Малфой,» — тихо сказала Виктория, наклоняясь, чтобы поцеловать подругу в щёку. В её голосе звучала неподдельная нежность, редкая для неё. Нарцисса ответила тёплым, хоть и усталым, объятием. «Спасибо, что была сегодня со мной, Виктория,» — прошептала она в ответ. «Береги себя.» Затем последовали краткие, церемонные прощания с другими гостями. Они обменялись кивками и формальными рукопожатиями с одетыми в дорогие мантии родственниками и союзниками семейства. Никаких тёплых слов или объятий — лишь вежливые, отточенные жесты, предписанные этикетом. Они сознательно обошли стороной ту самую дверь в кабинет, откуда вышли. Оттуда по-прежнему не доносилось ни звука, но сама дверь казалась тяжелее и темнее, чем все остальные в особняке. Было ясно — Волан-де-Морт и его ближайшие приспешники всё ещё там. И мысль о том, чтобы нарушить их совещание даже ради прощания, не приходила в голову никому. Люциус, с лёгкой усталостью в глазах, но с неизменной надменностью, указал им на три матовых серебряных диска, лежавших на столе. — Порталы активированы. Они доставят вас к Трём мётлам. Не задерживайте Филча, — произнёс он, и в его тоне сквозило скорее напоминание о долге, чем забота. Эван Розье, всё ещё хмурый и разочарованный, первым шагнул в мерцающий свет портала и исчез. Северус Снейп последовал за ним молча, его тёмные глаза на мгновение встретились с взглядом Виктории, и в них мелькнуло нечто неуловимое — понимание, предостережение — прежде чем он скрылся в сиянии. Регулус задержался на мгновение, его взгляд скользнул по роскошной прихожей, по сияющей Нарциссе, по мрачной двери кабинета. Казалось, он прощался с чем-то большим, чем просто со свадебным вечером. Затем, не сказав ни слова, он шагнул в портал. Виктория бросила последний взгляд на Нарциссу, кивнула Люциусу и сделала шаг вперёд. Магия сжала её, и за миг до того, как сияние поглотило её полностью, она увидела, как домовик задвигается, чтобы забрать порталы, а Люциус обнимает Нарциссу за талию, возвращаясь в шумный зал. Два мира разделялись тонкой пеленой магии. И вот они снова стояли на холодной, знакомой улочке Хогсмида, где в воздухе пахло дымом и пивом, а не дорогими духами и сигарами. И перед ними, с фонарём в руке и лицом, искажённым вечным недовольством, стоял Аргус Филч. — Ну наконец-то! — проскрипел он. — Шевелитесь, бездельники! Пока вы тут на банкетах разъезжали, я обязан был вас дожидаться! Марш в замок! Холодный ночной воздух Хогсмида обжёг лёгкие, резко контрастируя с душной атмосферой Малфой-мэнора. Филч, бормоча под нос проклятия о «балласте» и «распустившейся молодёжи», засеменил вперёд, его фонарь выхватывал из темноты булыжники мостовой. И тут Эван взял её за руку. Его пальцы сжали её ладонь с такой силой, что было почти больно. Не от нежности, а от сдерживаемого напряжения. Она почувствовала его разочарование — оно исходило от него волнами жара, смешанными с усталостью, опустошающей после вспышки фанатичного рвения. Он был похож на струну, которую дёрнули и отпустили, и теперь она вибрировала впустую, издавая неслышный, но раздражающий вой. Он ей нравился. В эти моменты она с особой ясностью понимала это. Нравился его огонь, его бескомпромиссность, даже эта его юношеская нетерпеливость. Но сейчас эта самая нетерпеливость была направлена в тупик. Она видела в нём себя — себя прежнюю, ту, что готова была сжечь всё ради сиюмиутного признания, ради вспышки славы в глазах кумира. И это осознание раздражало её, как ноющей раной. Ей хотелось встряхнуть его, закричать: «Оглянись! Пойми, что нам дали шанс!» Но слова застревали в горле. Он бы не услышал. Он был глух ко всему, кроме эха собственного разочарования. Позади них, погружённые в собственные мысли, молча шли Северус и Регулус. Их молчание было разным. Молчание Снейпа было плотным, колючим, словно он возвёл вокруг себя стену из шипов. Молчание Регулуса было пустым и тяжёлым — он словно нёс на плечах невидимый груз фамильных ожиданий и личной неуверенности. «Завтра, — чётко отчеканила в уме Виктория, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Завтра я напишу деду. И поговорю с Дамблдором». Мысль о разговоре с директором не вызывала страха, лишь холодную, утомлённую необходимость. Она понимала, что игра вступает в новую фазу, и отсиживаться в стороне больше не получится. Но сегодня... сегодня у неё не оставалось сил ни на что. Тело требовало одного — забыться в сне, чтобы тяжёлый шлейф прошедшего вечера — ослепительный свет зала, ледяной ужас кабинета, дрожь в руке Эвана — наконец растворился в небытии. Она мечтала лишь о прохладных простынях и тишине гостиной Слизерина.