Часть 1

      Вступающая в права ночь окутала Врата Балдура темнотой, разогнала овечье стадо горожан по домам, оставив снаружи лишь бряцающие железом патрули Огненных Кулаков, да бдившие без сна и отдыха громады Стальной Стражи. Последние во власти темноты и редкого освещения выглядели ещё более гротескно и угрожающе, чем при свете дня, тем самым внося свою лепту в пустоту улиц.              Молитвенный дом у ворот Нижнего Города казался тихим и безопасным. Но то лишь иллюзия, скрывающая за дверьми сцену, которой суждено окраситься кровью и страхом по воле Убийцы.       Высокая фигура равнодушно обошла маленькую, что застыла на полу, подобно мухе в янтаре — хороший яд паралича удалось достать, воистину. Вторженец скользил равнодушным с долей презрения взглядом по статуям божеств. Четыре: Селунэ, Мистра, Хельм, Тир. И пятая для всех остальных. Множество свечей разгоняли тьму, сохраняя полумрак лишь в дальних углах, но разноцветные витражи не позволят кому-то с улицы разглядеть, что происходит внутри. Стальные Стражи сюда тоже не заглянут. Единственный стоявший на посту Огненный Кулак вонял палёной плотью в углу, и встать вновь ему было не суждено.       Щелчком спущенной арбалетной тетивы закрылась дверь открытого днём и ночью Киота Штормового берега.       — Не хочу, чтобы мешали моей молитве, — раздался тихий голос фигуры. Незнакомец склонился низко-низко над парализованным гномом-священнослужителем. В тусклом освещении нескольких свечей сверкнули алые глаза дроу. — В чём дело, викарий? Не ты ли мне предлагал воздать молитву моему богу и оставить ему подношение? Не золото, о нет, ему такой мусор не нужен. Баал принимает дань лишь кровью.       Издевательский смех разнёсся под высоким каменным сводом и равнодушными взглядами каменных богов. Тёмный эльф улыбался, представляя, как это нелепое гномье лицо окрасится алыми слезами, а сверкающий ужасом взгляд остановится навеки. А ведь с каким облегчением викарий выдыхал, когда его дневной случайно заглянувший в Киот гость бросил, что не кланяется Паучихе!       Поклонялся ли он Ллос раньше, дроу не помнил, эти осколки памяти канули в небытие волей ковырявшего череп сестрицыного кинжала. Быть может, чтил когда-то давно, до того, как покинул Подземье и пустился в странствия в поисках своего предназначения. Быть может, он чтил не её, а Ваэрона. Эйлистри... нет, ни за что. Возможно, его мольбы были обращены к кому-то из мелких божков дроу. Но сейчас все они для тёмного эльфа ничто. Чуждые струпья на кровавой ране Баала. Отродье нашло своего истинного бога. Сын познал своего Отца.       Пол перед алтарём чист и вылизан до блеска, чтобы страждущий не побрезговал преклониться перед своим божеством. Дроу медленно стянул капюшон, обнажая худощавое тонкокостное лицо, справа расссечённое глубоким шрамом. Ещё один подарок от сестры, самый первый, когда она только начинала точить коготки...       — Орин, твои шавки оставили на этом алтаре отрубленную руку с угрожающим предсказанием, — под сводами разнёсся презрительный смешок. Эльф обращался одновременно к кому-то конкретному, кого рядом не было, и ни к кому одновременно, словно вслух репетировал предназначенное другому обращение. Алые глаза всмотрелись в равнодушные каменные очи статуи над центральным алтарём, олицетворяющей всех прочих богов, кому не возвели здесь личных изваяний. — Без меня ты совсем забыла, как должно правильно чтить Отца. Учись, пока можешь дышать.       О, ночной дар Отцу потрясёт город, наполнит его полными страха слухами, взорвёт заголовки газет. Орин узнает, не сможет такое пропустить, она сразу поймёт, чьих рук дело ритуальное убийство священника в самом сердце дома богов. Дроу не сдерживал злой улыбки, когда представлял, как сестрица будет в гневе кричать проклятия и угрозы, быть может, даже вновь подберётся в чужой личине, дабы высказать их лично.       Он с удовольствием посмеётся ей в лицо. А потом убьёт под взором Баала в его храме, как только вытащит из раздробленной памяти дорогу домой.       Но сейчас он хотел ощутить прикосновение своего Отца.       Дроу медленно опустился на колени. Красные глаза закрыты, беспокойный исходящий кровью разум собран, воля незримой рукой через алтарь-проводник тянется к Нему. К тому, кто породил, к тому, кто направлял, к тому, кто не оставил даже после позорного падения на дно выгребной ямы беспамятства и безвластия.       Отец. Я вспоминаю. Вспоминаю себя, тебя, твои ожидания и твою волю.       Я вернулся в твой город — ты это знаешь. Именем твоим я вырву из рук Орин то, что моё по праву, и покрою Убийством весь этот мир, ведь для этого я волей твоею существую.       Клянусь, Отец, так и будет.       Удар сердца. Гнетущая тишина. Белые брови на мгновение нахмурились — Отец не услышал?       Ещё удар сердца. Всё существо пронзил чужой взор, внимательный и жестокий, словно смотревший оценивал, насколько молящийся стоит его времени.       Незримая хватка сжалась на сердце, останавливая ненадолго, но не карающей плетью, а жестом признания. Ледяные пальцы разжались, ушли из груди, сердце забилось вновь. Реакция дроу неявная, не позволяющая понять, что что-то произошло — лишь немного сбившееся дыхание и приподнятые в улыбке уголки губ.       Отец смотрит на него. Отец любит его.       Воодушевлённый, эльф легко схватил парализованного гнома и уложил на алтарь. Глазами коротышка двигать не мог тоже, но широко распахнутые веки позволяли узреть выражение ужаса, когда лик статуи заслонил сверкнувший сталью в свете свечей кинжал. Будь у него возможность — он бы вопил, как безумец, рвался неистовым волом прочь, но паралич надёжно сковал тело, оставив единственную возможность: смотреть в полном бессилии.       — Священник на алтаре собственного храма. Смачный плевок в лицо этим божкам, правда, Отец? Прими моё подношение тебе, Баал, первое осознанное спустя целое забвение, и далеко не последнее!       Хищным коршуном кинжал упал вниз, лезвие вошло точно в бившееся перепуганной птицей сердце викария. Но это далеко не конец, вовсе нет. Мало отнять жизнь, нужно упиться смертью, умыться кровью, показать всем, кто явится сюда с утра, чьё имя славил Киот этой ночью.       Едва остановилось дыхание гнома, атмосфера в Киоте сгустилась, подобно тучам перед грозой, беспокойно затрепетали свечи. На мгновение тело эльфа пронзило чужой силой разгневанных богов. Но рука Отца вновь сжала сердце, чтобы, разжавшись, растерзать в клочья чужое проклятие.       Вновь под каменными сводами разнёсся смешок. Отец смотрит на своё дитя и этой ночью разрешает творить в молебном доме всё, что пожелает душа, исходящая гнилостным соком жажды насилия и смерти.       Эльф вынул кинжал и на мгновение замер, смотря перед собой, прислушиваясь к кровожадным убийственным позывам внутри. Раньше он думал: это безумие. Теперь же знал: это благословение Отца. Много более особенное, чем облик Убийцы, ведь больше никому из своего потомства Баал не даровал Завет Убийства. Так пусть теперь завет ведёт руку, славящую своего создателя.       Блеск стали, удар кинжала, ещё один. Алые слёзы вытекают из опустевших глазниц, как дроу того и хотел.       Удар, рывок, разрез. Без тени брезгливости рука скользнула в ещё тёплую плоть, змеёй прошла под рёбрами, схватила остановивший своё биение ком. Дроу рывком достал сердце и полюбовался этой прекрасной картиной, тёмным следом от кинжала на органе, что так похож на его собственный.       Сердце было уложено на алтарь рядом с викарием и вновь пронзено кинжалом, в тот раз оставшимся в своей новой обители. Бросить оружие дроу не боялся, ведь взял его здесь же, в Киоте.       Больше делать что-то с трупом не тянуло, значит, и не надо. Остался последний штрих, для которого тёмный эльф прихватил крупную кисть. Краску брать было не нужно, ведь вот она — сверкает в свете свечей на алтаре.       Движения кисти были тверды и отточены также, как все жесты убийства и причинения боли, что помнила рука, но забыл расколотый разум. Кровавый круг замкнулся. Рваные кровавые клинья рассекли его в шести местах. Кисть сгорела дотла в магическом пламени, взвившимся в ладони эльфа.       Он отступил, чтобы полюбоваться прекрасной картиной смерти, что днём сомкнёт когти страха на сердцах овечьего стада Врат Балдура. Удовольствие, что получал дроу от созерцания, было почти что физическим, но не могло равняться с осознанием того, что Отец ему благоволит и одобряет. Не Орин истинная Избранная Владыки Убийств. Осталось подтвердить своё право её кровью и ввергнуть мир в кровавые потоки Убийства и Насилия, как желает Отец.       Тихой тенью Избранный Баала покинул осквернённый храм, оставляя после себя кровь и смерть — как везде, где ступала его нога.       Утром вскоре после первых лучей район Васильковых ворот разрезал истошный крик — хотевшая помолиться ранняя пташка узрела торжество Баала. Со скоростью молнии Киот оцепили Огненные Кулаки и Стальная Стража. Пресса и любопытные столпились поодаль, подобно голодным птенцам вытягивая шеи и раскрывая клювики, чтобы поймать червяка слухов. По Нижнему Городу уже поползли разговоры, что боги оставили не только молельню, но сам город, что внутри городских стен бесчинствуют не только баалисты, но почитатели всей Мёртвой Троицы, иных злых богов, а также дьяволов Ада до кучи.       А эрцгерцог Энвер Горташ, улыбаясь про себя, подписывал указы о вводе Стальной Стражи в точки, которые ранее находили причины закрывать двери перед его конструктами. Избранный Бейна был доволен — его старый друг достойно работал на их общий план.