Хоррор

      В том самом кресле, где они только что… находились, Джолин теперь сидела одна, то ли напоминая французского «Мыслителя», — то ли просто утомилась. Джотаро уже шёл в свою спальню.       — Выглядишь уставшей, — сказал он, стоя у приоткрытых сёдзи.       Джолин подняла глаза — она выглядела такой взрослой.       — Всё ещё не отошла, видимо…       — Теперь ты можешь забыть о нём, — попытался как-то приободрить дочь Джотаро.       Они сделали столько всего, чтобы стереть это из памяти, сейчас они в полном праве всё забыть, хотя бы постараться. Как ещё можно помочь Джолин, как утешить?.. Смотреть, как она мучается, борется день ото дня, когда наконец-то можно выдохнуть…       Твоего врага больше нет, не существует, ты собственноручно уничтожаешь его, заодно оказываешь всему белому свету нехилую услугу — но враг не отпускает тебя. Преследует в погоне по твоим же собственным нейронам. Что ж… у Джотаро тоже было что-то подобное.       — Со временем, наверное, — ответила она.       — Время не особо лечит.       Как-то не слишком похоже на утешение…       Джолин потёрла глаза, вздохнув.       — А что, если бы у него получилось?       Можно, конечно, сказануть что-то вроде: «у него бы не получилось», — однако, скорее всего, у Пуччи действительно бы получилось. А врать совсем не хотелось.       — Это неважно. Ты помешала ему. И ты заслужила свободу.       — Я шла не за свободой.       В порядке вещей ощущать противоречивую чувственную смесь в такой ситуации?.. Джотаро понимал, за чем шла Джолин. Как подставлялась ради того. Сколько раз могла умереть. Что за враг стал костью ей поперёк горла, и что за монструозная фигура возвышалась за ним. Более всего Джотаро старался уберечь дочь — и всё равно призраки его прошлого добрались до неё.       Строго говоря, безопаснее было не заводить никакую семью. Только вот представить жизнь без Джолин… да как вообще такое возможно?       — Если бы я думала о свободе, — продолжила она, — то поплыла за ней на той подлодке.       Что было бы довольно справедливо. Джотаро так долго не находился рядом, оставлял дочь в неведении. В одиночестве. Наедине с ужасными мыслями.       — Я знаю, Джолин.       Она легко усмехнулась. Годы обиды, — а Джолин мало того, что не бросила, как велел Джотаро — поставила собственную жизнь на спасение отца. Отчитывать её, — да за что, ведь в результате они живы… нравоучения в ответ на подобную храбрость и решимость — идиотское занятие. Особенно от человека, который, вообще-то, ради своей матери поступил абсолютно так же. Когда он вернулся в Токио и увидел маму живой, здоровой, такой же румяной и с лучащимися любовью глазами, он действительно был счастлив — отрицать это означало бы слукавить. Достаточно Джолин уже ран.       Она поднялась с кресла, расправив спину и направилась к выходу из библиотеки, — и, проходя мимо Джотаро, остановилась. Взор её тонул в темноте — очевидно, она собиралась с силами что-то ему сказать. И она сказала.       — Дай мне сначала забыть, как я все эти годы больше всего мечтала, чтобы ты меня любил.       Ну, конечно…       А потом ушла к себе.       Так странно. Хотя не в их случае удивляться странностям.       Ему тоже пора.       И почему-то страннее всего стало именно сейчас, после того, как сначала Джолин с пронзительной нежностью целовала, а через несколько минут с тяжёлым взглядом покинула Джотаро, погружённая в печаль о нём. Печаль уже бессмысленную. Всегда бессмысленную, в сущности своей.       Эхо шагов терялось в лабиринтах коридоров большого по-японски полупустого дома.       Ну, конечно, — оставляя ребёнку вместо себя только болезненную злость, вот сюрприз, не всегда добиваешься его неприязни. Гораздо проще, если бы она была равнодушна, да даже ненавидела Джотаро, искренне не желая не иметь с ним дел. А безопаснее ли?       Неважно. Всё теперь неважно. Но как девушке, которой не так давно исполнилось всего двадцать, сбросить с плеч подобную ношу? Впрочем, в начале дурдома со стендами Джотаро учился в старшей школе, и не сказать, что после возврата к успокаивающей по идее рутине он прям-таки быстро успокоился.       Неважно. Ну раз теперь так — какого хрена он вязнет в той же жиже? Говорит Джолин забыть, а сам?.. Будто Дио не извёл его, как впоследствии Пуччи изведёт её. Будто Джотаро не хотел размозжить священнику череп, пускай тот уже мёртв, сожжён и развеян по ветру.       Чтобы матери больше не коснулся этот мрачный надоедливый хоррор — того же он хотел для жены и дочери. Однако где-то план свернул не туда. Давным-давно.       Прошлое не переписать. Джотаро предпринял всё, что мог. Разве этого мало — обречь дочь на нескончаемый шторм злости и обиды? И всё равно чуть не проиграл. Святой отец сделал всё, чтобы убить Джотаро морально. Похоже, он научился держаться ещё лучше. Но не пора ли уже расслабиться? Пуччи, значит, поимел мозг не только Джолин, но и Джотаро. И дочь пугало, что священник стоял в шаге от того, чего добивался.       Если бы он знал. Не это ли Пуччи имел в виду?              Прошлое не переписать. Нельзя отменить поцелуи в кресле меж хитросплетений запахов тысяч книжных страниц.       Нельзя забыть ласковых движений её мягких губ без помады…              …Живя от семьи на другом конце света, Джотаро хотя бы с родителями виделся без проблем. Мать с отцом проводили старость в спокойствии. Мама оставалась верна хобби кропотливо ухаживать за садом — она знала это занятие наизусть и, похоже, находила в нём способ уединиться с мыслями, что-то мечтательно намурлыкивая себе под нос. Отец в тишине черкал по разлинованным нотными станами листам, наклонившись над столешницей, поправляя время от времени очки с толстыми линзами, — мелодия, похоже, играла в голове, а Садао оставалось только записывать; страсть к своему делу — это от Куджо.       И Холли, должно быть, отпустила паранормальщину со стендами окончательно.       «Болезнь», как выяснилось, изменила её. С возрастом мама постепенно становилась более задумчивой, и вкупе с добротой и самозабвенной любвью к близким это отпечаталось в её взгляде тихой меланхолией. Кажется, это начало проявляться уже в конце 80-х.       …Хоть теперь по Холли совсем не сказать, что ей сколько-нибудь было плохо эти пять десятков дней, Джотаро всё равно спросил, в порядке ли она. Хотел, чтобы сама подтвердила?..       Печальный взгляд, на самом деле, всего лишь побочный эффект; этот ангел, отдавая силы на заботу о любимых, молчал о личных переживаниях… Никто не задумался о том, что если её стенд успокоился, это не означало, что он исчез совсем. Впоследствии она призналась: уже спустя годы Холли видела тень малиновых лоз, обвивающих руки, но тогда посчитала, что ей привиделось. И они не причинили ни капли вреда. Джотаро сразу сообщил Джозефу — тот пока ещё был в состоянии адекватно мыслить.       Никто не задумался, что способность видеть стенды осталась.       «Я всегда знала, в моей семье происходит что-то странное, но не могла объяснить…»       …И сколько радости в Холли увидел Джотаро, столько он не видел в ней давно — спустя долгие, долгие годы она наконец-то обнимала внучку.       «Бабуля» ворковала над Джолин, а та впитывала любовь и отвечала на тёплую улыбку той же. Садао же молча глядел на Джолин сквозь очки: вживую он видел внучку второй раз — спустя десять лет. Хоть он немногословен, но явно был рад.       …«Пап, ты прям в дедушку».       «Просто он скучает без концертов»…       Джолин чувствовала себя здесь по-настоящему дома — хоть что-то, хоть немного устаканилось в её голове. Приятно наблюдать.       «Хорошо справляешься».       «Пап…»              «Ты, наверное, ради этого и живёшь…»       «Что?»       «Ради семьи, да, пап?..»              Джолин пришлось повзрослеть слишком резко — пришлось повторить судьбу Джотаро.       Тёмное пламя решимости непреклонно вело её к цели, какими бы изощрёнными не являлись перед ней препятствия, — Джолин поймала эту птицу, отчаянно бьющуюся крыльями, и не отпустила.       Теперь ничто не мешало ей обернуться, оглядеться и призадуматься.       Мало, что ли, бессонных ночей в терзаниях того бесконечного, не получившего себе ответа…       Страх забрался ей под кожу, и как опасность отступила, грыз изнутри, поскрёбывая острыми зубами.              Фонд помог её оставшимся в живых друзьям сбежать из Америки. Здесь начиналась новая ветвь кошмара Джолин, ведь больше половины её компании не стало. Фу Файтерс пожертвовала собой ради его дочери, — оказывается, у планктона бывает честь. За такой планктон Джотаро дали бы Нобелевку.       «…Она самая интересная из твоих друзей».       «О, точно. Она же планктон. Раньше я бы пошутила, что интереснее меня, да?..»              Пусть она переживёт обиду шутя, а не злясь: так, наверное, лучше. Только вот вместо смеха шутка вызывала одну горечь.       И тот парень, что постоянно клеился к Джолин — в итоге Анасуй защитил её ценой жизни тоже. Отказы он раздражающе не умел принимать — и это крепко держало его рядом до победного.       Джотаро не знал, любила ли Джолин Анасуя в ответ, — она позволила просить её руки после того, как всё закончится. Джотаро бы и «после» не позволил. Тип, не умеющий расставлять приоритеты, не руководствующийся здравым смыслом, с языком как помело — это такого мужа она достойна?       А кто её достоин — он вообще существует? Есть такой мужчина, кому бы Джотаро доверил свою дочь?       Анасуя стоило поблагодарить. Он защищал её до конца. И верно сообразил в ответственный момент. Его жертву следовало уважать. Жертву каждого друга Джолин.              Похоже, без глотка воды он не уснёт.       За пределами спальни Джотаро стояла густая как чернила тишина, — казалось, разрушить её вдребезги способен даже малейший скрип. Не слишком ли пуст этот дом для Джолин?..       Он шёл тихо — нужно пройти мимо комнаты дочери, не потревожив её, и Джотаро сбавил шаг, когда уже был рядом.       Вязкая темнота смотрела на него из щели не до конца закрытых сёдзи.       Вдруг его заставил прислушаться какой-то звук. Из той щели.       Секунда, две, три… Джотаро различил то ли всхлипы, то ли шмыганья. Она, что, плачет, ей плохо? Что, если она не в силах попросить о помощи?       Он подошёл чуть ближе к стене рядом со щелью…       Чёрт. Это не его дело. Идти бы, куда шёл, а не лезть в чужую личную жизнь, подслушивая, как другой человек что-то ритмично делал склизкими пальцами, да так, что ладонь билась о лобок со шлепками.       Джотаро повернулся, чтоб наконец скрыться, как в ту же секунду услышал череду стонов — яростных, пронзающих голову спицей, распрямившей ствол мозга, как плотный ряд петель, — стонов, спрятанных в подушку, хранящую в себе диафильмы фантазий и симфонию запахов хозяйки, самых разных фантазий и запахов…       Девочка старалась прийти в себя изо всех сил. Нельзя корить её за порыв выпустить пар. Надо корить себя — за чудовищный зуд в паху и мокрое пятно на штанах.       Как она кричала. Как же она кричала…