2.10 (20)

      Утро в день Святочного бала в Хогвартсе началось не с рассвета, а с гула. Гул пробежал по каменным стенам задолго до первого бледного луча, разбудив замок не колокольным звоном, а щебетом взволнованных голосов и торопливой суетой, что вибрировала в самом воздухе, густом от запаха воска, краски и предпраздничного волнения.       В башнях и подземельях суета носила разный характер. В спальнях Гриффиндора царил творческий хаос: Рон Уизли, запаниковав, боролся с галстуком, который норовил затянуться ему настоящей петлёй; Гермиона Грейнджер, уже облачённая в изящное пудровое розовое платье, в пятый раз перечитывала свод правил, ворча что-то о «приемлемом расстоянии между танцующими»; а Гарри Поттер тщетно пытался пригладить свои непокорные волосы, глядя в зеркало с выражением человека, которого ведут не на праздник, а на эшафот. Из женской части доносились взрывы смеха, визги «Дай попробовать твою тушь!» и густой, почти осязаемый туман лака для волос и пудры.       В подземельях Слизерина атмосфера была иной – холодной и напряжённой, как натянутая тетива. Блейз Забини с видом прирождённого денди проверял безупречный лак на своих коротких волосах, время от времени косясь на Теодора Нотта. Тот неподвижно сидел на краю своей кровати, куря одну сигарету за другой. Дым сизыми кольцами таял в сыроватом воздухе комнаты. Лицо Тео было тёмным и непроницаемым, лишь в глубине глаз, прищуренных от дыма, тлели угли какой-то решимости, выношенной за долгую, бессонную ночь. Драко Малфой, уже облачённый в безукоризненный чёрный смокинг, с каменным, отрешённым лицом раскладывал по карманам мелкие, но значимые вещи: платок, серебряную запонку, крошечный, завёрнутый в чёрный шёлк предмет — плод ночных усилий.       В комнате девушек царил осаждённый лагерь перед решительным сражением. Пэнси Паркинсон, окружённая облаками спрея и флаконами, с помощью безупречной Дафны Гринграсс превращалась в хрупкую и опасную статуэтку из льда и бирюзы. Её глаза, ещё чуть припухшие от вчерашних слёз, теперь горели не обидой, а холодной, отточенной решимостью. Она ловила каждое эхо из коридора, каждый отдалённый шаг, надеясь и боясь услышать знакомое, отрывистое постукивание каблуков, которое так и не раздалось. Кровать Лилит Кэрроу была аккуратно застелена, будто на ней и не спали вовсе.       По коридорам, уже вымытым до скрипа, сновали домовые эльфы в праздничных нарядах, подправляя гирлянды из падуба и омелы, которые тихо перешёптывались алыми ягодами. Филч, вёрткий и злобный, как крыса в день генеральной уборки, гонял нескольких запоздавших учеников, тыча в них метлой и бормоча проклятия под нос. Но истинное волшебство, тихое и величественное, творилось в Большом Зале.       Зал преображался. Профессор Флитвик, порхая на стопке книг, взмахами своей палочки заставлял тысячи ледяных сосулек, свисавших с балок, переливаться всеми оттенками зимнего неба – от бледно-серебристого до глубокого синего. Они тихо звенели, подобно хрустальному колокольчику, от каждого движения воздуха. Двенадцать исполинских ёлок, достигавших самого звёздного потолка, уже сияли огнями, а живые феи, привязанные к ветвям золотыми нитями, перебирали крылышками, рассыпая искрящуюся пыль. Спраут, раскрасневшаяся от усилий, направляла к потолку тяжёлые гирлянды хвои, которые, зависая, начинали источать смолистый, чистый аромат. Из невидимых источников уже лилась музыка – пока тихая, фоновая, мелодия струнных, похожая на падающий снег. Она наполняла огромное, ещё пустое пространство, настраивая его на грядущий вальс.       А из глубоких недр замка, из кухонь, поднимался дурманящий, сладкий соблазн – запах имбирных пряников, глазированного жаркого, горячего шоколада и чего-то воздушного, медового. Там, в царстве домовых эльфов, кипела своя, лихорадочная и радостная работа.       В гостевых покоях, отведённых для важных персон, царила атмосфера иного рода – деловая, выверенная, лишённая суеты. Ваня перед зеркалом отрабатывал ту самую, заранее отрепетированную улыбку – открытую, чуть смущённую, искреннюю. Его голубые глаза, ясные и холодные, как зимнее озеро, не отражали ничего, кроме спокойной уверенности. Он поправил идеально лежащий лацкан смокинга. Он был готов.       А в самой роскошной из комнат, где воздух был густ от запаха крепкого кофе и терпких духов, Джозефина Кэрроу, уже одетая в платье, стоившее целое состояние, проводила последний, тихий инструктаж. Её голос, ровный и негромкий, падал, как отмеренные капли яда, выверяя каждый шаг, каждый жест, каждый взгляд, который она и её безмолвный супруг должны будут совершить этим вечером. За окном бледное зимнее солнце наконец осветило замок, и Хогвартс замер в последней, звенящей тишине перед праздником. Воздух трепетал от волшебства, от сотни скрытых надежд и невысказанных страхов. Утро кончилось. Приближался вечер, когда под мерцанием льда и звуки оркестра судьбы должны были столкнуться в решительном танце.              И лишь Лилит Кэрроу, казалось, хотела испариться из самого замка, раствориться в его холодных камнях, чтобы не видеть и не слышать ничего. Она сидела не в своей комнате, не в библиотеке, а в заброшенном кабинете, где пыль лежала пушистым, нетронутым саваном на всём, а воздух пах старой бумагой и забвением. Единственным звуком был скрежет её пера, резкий и нервный, да тиканье разбитых настенных часов, чья стрелка давно застыла на без пятнадцати час, но маятник всё ещё монотонно качался в пыльной паутине.       Она судорожно выводила на пожелтевшем пергаменте слова, одно за другим, будто пытаясь записать на нём собственные мысли, чтобы они не разбежались. Фразы получались обрывистыми, бессвязными: «Ваня – ложь… Мать – контроль… Бал – ловушка…», «Тео… не должен… знать…», «Руна горит… всегда горит…». Но едва строка заканчивалась, её взгляд, острый и недовольный, выхватывал слабость, неверность, и она с яростью зачёркивала написанное, так что чернила проступали на обратную сторону, оставляя грязные, мясистые кляксы.       Взгляд её то и дело метнулся к часам. Не к маятнику, а к тонкой, ржавой минутной стрелке, которая всё-таки двигалась, преодолевая сопротивление времени и пыли. Она отсчитывала эти тихие щелчки, как отсчитывают последние секунды перед прыжком в ледяную воду. Каждый щелчок приближал тот миг, когда всё могло бесповоротно разделиться на «до» и «после». На жизнь в тени и жизнь в свете софитов пристального внимания. На её прежнее, пусть и несчастное, существование и на грядущую, отлитую в золоте и лжи, судьбу.       Её пальцы, запачканные чернилами, сжимали перо так крепко, что деревянная ручка вот-вот могла треснуть. В голове, как заевшая пластинка, крутился вчерашний разговор. Голос Оливера, усталый и надтреснутый, но тёплый: «Держись, милая. Играй роль. Мы найдём способ…». И голос Нотта, сначала язвительный, а потом… лишённый всякой насмешки, почти беззвучный: «Ты пойдёшь со мной на бал?». Этот вопрос, прозвучавший не как приглашение, а как вызов судьбе, отдавался в её висках болезненным, сладким гулом. Она отчаянно пыталась выстроить из этих обрывков хоть какой-то план, логичную цепочку, но мысли путались, натыкаясь на ледяную стену страха перед матерью и жгучий стыд от собственной былой доверчивости.       И вот, когда ржавая стрелка с тихим, решительным щелчком встала прямо на трёх, Лилит замерла. Время вышло. Тиканье в её голове смолкло, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Она резко, почти срываясь, сгребла все исписанные и изуродованные пергаменты, не глядя, сунула их в старую кожаную сумку, висевшую на спинке стула. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными обычной сдержанной грации.       Она вскочила и, почти не глядя под ноги, выбежала из кабинета. Её шаги по пустому коридору отдавались быстрым, нервным стуком, нарушающим послеобеденную сонную тишину замка. Она бежала не столько физически, сколько мысленно, снова и снова перематывая в голове разговоры, варианты, возможные катастрофы. В ушах звенело. В груди, под рёбрами, сидела тяжёлая, холодная глыба страха, но поверх неё – тонкий, хрупкий, но неистребимый слой ярости. Ярости на всех: на мать, на Ваню, на себя. И именно эта ярость, горячая и острая, гнала её вперёд, в её комнату, где ждало бальное платье – красивая, дорогая клетка, в которую ей предстояло добровольно забраться и улыбаться, пока дверца не захлопнется навсегда.                     Пэнси, уже готовая примерить на себя маску полного равнодушия, с треском разбила её, едва услышав скрип открывающейся двери.       — Ну наконец-то, — её голос прозвучал резко, полный затаённой за день обиды и нетерпения. Она отстранила руку Дафны, выводившую ей идеальную стрелку, и повернулась к двери. На пороге, залитый светом из коридора, стоял не женский силуэт, а мужской, высокий и знакомый. Разочарование и досада мгновенно окрасили её лицо. — Мерлин… — простонала она, с силой откидывая на косметический столик тюбик с помадой. Тот покатился, оставляя на полированном дереве алый след. — Что тебе нужно, Драко?       Малфой переступил порог, его безупречный смокинг казался чужеродным в этой комнате, пропахшей духами, лаком и женскими тайнами. Его холодные глаза скользнули по пустой, аккуратно застеленной кровати Лилит, затем вернулись к Пэнси. Взгляд был настолько красноречивым, что вопрос прозвучал почти риторически.       — Она ещё не вернулась?       Пэнси лишь горько фыркнула в ответ, беззвучный жест полной безнадёги. Драко, не меняя выражения, опустил руку в карман жилетки и извлёк маленький флакон из тёмного стекла. Жидкость внутри была прозрачной, но мутной, словно застоявшейся водой, и не отражала света.       — Держи.       Пэнси взглянула на флакон, и её лицо исказила гримаса, в которой смешались ужас, отвращение и… решимость. Она резко отдернула уже было протянутую руку, будто флакон был раскалённым, и вцепилась пальцами в свои тщательно уложенные локоны. Идеальная причёска мгновенно пострадала.       — Салазар… — её шёпот был полон леденящего страха. — Это безумие… Это невозможно… Как она вообще могла на это согласиться…       Она говорила не о зелье. Она говорила о всём: о помолвке, о бале, о том, что Лилит позволила загнать себя в этот изумительно красивый тупик.       Драко, всё ещё державший флакон в вытянутой руке, не опускал её. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, казалось, проплывали тени всех тех сомнений, которые он так тщательно скрывал.       — Ты можешь отказаться, Пэнс, — сказал он ровно, без давления. — Никто не осудит.       Его слова, вместо того чтобы успокоить, будто подстегнули её. Пэнси резко выпрямилась. В её взгляде, ещё секунду назад полном смятения, вспыхнул тот самый, знакомый всем огонь яростной, безрассудной преданности.       — Дай сюда, — её голос стал твёрдым, как сталь. Она выхватила флакон из его пальцев так быстро, что стекло чуть не выскользнуло. Холодная поверхность плотно легла в её ладонь. Она сжала её так, что костяшки побелели, будто пытаясь впитать через кожу всю опасность, всю тяжесть этого поступка.       Потом, не глядя на Драко, она опустилась обратно на табурет перед зеркалом. В отражении её лицо было бледным, но решительным. Она поставила флакон на столик рядом с разбросанной косметикой. Зловещий сосуд соседствовал с румянами и тенями, как напоминание о том, что истинное волшебство часто лежит в тени красоты.       — Всего тр… — начал было Драко, но она резко перебила его, не отрывая взгляда от своего отражения.       — Три капли. Я помню, — отчеканила она. Её пальцы снова обхватили флакон, уже не сжимая, а уверенно держа. В зеркале её глаза встретились с глазами Драко. В них не было больше паники. Была холодная, отточенная ярость и обещание. — Если у нас не получится… я лично убью Тео.       Она не уточняла, за что именно. За то, что втянул их всех в это. За то, что не уберёг Лилит. За то, что его план – их последняя надежда – мог рухнуть, увлекая за собой всех. Это была не угроза, это была клятва. Клятва подруги, загнанной в угол и готовой на всё. Драко молча кивнул. Он понимал. В этом безумном плане они все были заложниками. И заложниками они бы и остались, если бы не эта ярость Пэнси, которую она теперь, как драгоценное оружие, ставила на кон рядом с мутным зельем в тёмном стекле.                     — Два часа, Кэрроу, — голос Дафны, обычно бархатный и ровный, сейчас был пронизан стальной нитью раздражения. Она, словно ураган, металась между шкафом и кроватью, раскидывая в поисках чего-то очередную партию одежды. Шёлк, бархат и кружева летали по воздуху, оседая на спинки стульев и пол. — Два чёртовых часа! У всех нормальных людей уже макияж и причёски готовы, а мы даже не знаем, в чём ты пойдёшь!       Лилит, сидевшая на табурете перед туалетным столиком, лишь закрыла глаза. Глубокий, почти болезненный вдох наполнил её лёгкие запахом духов, пудры и собственного страха. Потом она медленно открыла их и в зеркале встретилась взглядом с Пэнси. Та стояла за её спиной, старательно, с почти хирургической точностью, накручивая очередную прядь её светлых волос на раскалённую плойку. Её лицо было сосредоточенным, взгляд прикован к работе, будто в этих локонах заключался смысл всего вечера. Она упорно не смотрела Лилит в глаза.       — Пэнси… — голос Лилит прозвучал тихо, надтреснуто.       — М-м-м? — Пэнси промычала в ответ, не отрываясь от локона. В её интонации не было ни прежней восторженной болтливости, ни даже холодной обиды – лишь усталое, отстранённое ожидание.       — Пэнс… — Лилит попробовала снова, настойчивее, пробиваясь сквозь стену этого ледяного профессионализма.       И стена рухнула.       Пэнси взорвалась. Она резко выключила плойку, и шипящий звук сменился оглушительной тишиной, которую разорвал её голос.       — В чём сложность, а? — она отшагнула назад, её глаза, наконец, сверкнули, встретившись с отражением Лилит в зеркале. В них бушевала буря – гнев, боль, раненое самолюбие. — В чём сложность просто поговорить со мной? Я что, не заслужила этого? Хотя бы твоего доверия? Или я для тебя просто ещё одна декорация, как эти твои дурацкие цветы?       Она бросила плойку на столик с таким звоном, что Дафна вздрогнула и обернулась. Пэнси не обратила на это внимания. Она аккуратно, почти нежно, уложила полузавитый локон, будто прощаясь с ним, и подняла на Лилит прямой, обжигающий взгляд.       — Я бы всегда помогла тебе, Лилит, — её голос внезапно стал тише, но от этого лишь острее. В нём дрожали слёзы, которые она не позволила себе пролить. — Я бы всегда поддержала. Даже если бы это было против всей этой… этой вашей семейной дряни. Но ты сама всё сожгла. Своими словами. Своим молчанием.       Лилит отвернулась от зеркала, смахнув со лба неудачно упавшую прядь. Её собственное отражение, бледное и отчуждённое, было ей невыносимо.       — Я хотела уберечь вас, — выдавила она, глядя в пол. Каждое слово давалось с усилием, как признание в собственном поражении. — Она… она бы не позволила вам приблизиться, если бы заподозрила… Она бы сделала вам больно. Хуже, чем мне.       Пэнси слушала, и её лицо постепенно менялось. Ярость не угасла, но в ней появилась новая нота – что-то вроде горького, безжалостного понимания.       — Да плевала я на твою мать с самой Астрономической башни, — выдохнула она с такой безрассудной, оголтелой смелостью, что у Лилит перехватило дыхание. В словах Пэнси не было бравады. Была простая, неистребимая правда её натуры. — Она может пытать меня всеми заклятьями из своей потрёпанной книжки. Может лишить состояния. Может выгнать из общества. Но она не сможет заставить меня отказаться от тебя. Потому что дружба – это не актив, который можно изъять. Это долг. Идиотский, невыгодный и самый настоящий. А ты… ты попыталась нас от него освободить. Самоуправно. И этим оскорбила нас больше, чем она когда-либо смогла бы.       Она замолчала, дав словам повиснуть в густом, наполненном эмоциями воздухе. Потом шагнула вперёд, снова взяла в руки плойку, щёлкнула выключателем. Знакомое шипение заполнило комнату.       — Так что заткнись, — сказала Пэнси уже почти обыденно, возвращаясь к работе над причёской. Но теперь её движения были твёрже, увереннее. — И не вздумай больше нас «уберегать». Мы уже в этой яме. По уши. И теперь будем из неё вылезать. Всей толпой. Поняла?       Лилит не ответила. Она просто снова закрыла глаза, но на этот раз уголки её губ дрогнули в слабом, почти невидимом движении. Это не была улыбка. Это было что-то вроде… капитуляции. И облегчения. Самого горького и самого необходимого облегчения в её жизни.       — Может, белое? — Дафна, словно русалка, вынырнула из моря платьев в шифоне и бархате, сгрудившихся в глубине шкафа. В её руках трепетало белое, пышное, как облако, платье с кринолином и крошечными жемчужными бусинами на лифе. Оно было невинным, праздничным, абсолютно неподходящим.       В ответ через зеркало туалетного столика на неё устремились две пары глаз, полных такого красноречивого недоумения, что Дафна мгновенно скисла. Её собственное, обычно безупречное отражение в зеркале показало ей лёгкую растрёпанность – выбившуюся из гладкой причёски прядь и румянец на щеках от суеты.       — Ах, да… — смущённо пробормотала она, с силой закидывая воздушное платье обратно в тёмную пасть шкафа. — Белое… глупость.       Пэнси, стоя за спиной Лилит, заканчивала свою работу. Причёска Лилит, обычно собранная в строгий узел или хвост, теперь была уложена в сложную, но изящную конструкцию из волн и локонов, собранных сзади и скреплённых аккуратным, строгим чёрным бархатным бантом. Сам бант казался маленькой, элегантной капитуляцией перед необходимостью быть красивой. Пэнси, в своём платье цвета морозной бирюзы, которое делало её похожей на ожившую льдинку, ловкими движениями закалывала последние шпильки.       — В чём он пойдёт? — спросила она у Лилит, её голос был ровным, деловым, но в вопросе висела невысказанная горечь.       Лилит, не отрывая взгляда от своего отражения – бледного лица с яркими, как будто подведёнными самой судьбой, зелёными глазами, – потянулась к лежавшим на столе перчаткам. Они были из чёрного бархата, длинные, почти до локтя.       — В чёрном, — ответила она тихо, но чётко. Натягивая перчатки, она чувствовала, как тонкая ткань плотно облегает кожу, скрывая под собой пылающий шрам. Она сжала руки в кулаки внутри перчаток, стараясь подавить лёгкую, предательскую дрожь в пальцах.       — Как на траур, — констатировала Пэнси, отодвинувшись, чтобы оценить общий вид. Её взгляд, критический и цепкий, скользнул по строгой элегантности причёски, по бледному лицу, по чёрным перчаткам. — Хотя, по сути, так оно и есть.       В этот момент дверь бесшумно распахнулась. Сначала в проёме показалось платье. Не просто платье, а явление. Оно висело на деревянных плечиках, обёрнутых в шёлк, и казалось, излучало собственный, приглушённый свет. Это было платье глубокого, насыщенного тёмно-зелёного цвета – оттенка хвои в зимнем лесу или малахита в полутьме. Ткань, тяжёлый шёлк-сатин, ниспадала строгими, благородными складками. Платье было закрытым, с высоким воротником-стойкой и длинными рукавами, но его силуэт, подчёркнутый тонким поясом, был безупречно элегантным и женственным. Ни кружев, ни стразов – лишь игра света на идеально гладкой ткани и едва заметная, призрачная вышивка серебряной нитью по подолу, напоминающая морозные узоры на стекле.       А уже из-за этого великолепия выглянуло довольное, усталое лицо Оливера Кэрроу. Он аккуратно внёс платье в комнату и с почти религиозной бережностью разложил его на покрывале кровати Лилит. Зелёный шёлк эффектно контрастировал с тёмным бархатом.       — Милые дамы, — Оливер выпрямился, и его глаза, обычно такие усталые, сейчас светились тёплой, почти отеческой нежностью. Он подошёл к Дафне и Пэнси, взял по очереди их руки и с истинно старомодной галантностью коснулся губами их костяшек. — Чего это вы такие грустные? В такой день? С такими прекрасными леди в комнате?       — Оливер… — Дафна, забыв на мгновение о своей роли «непоколебимой Гринграсс», подошла к кровати и осторожно, кончиками пальцев, провела по ткани. Её глаза расширились от восхищения. — Вы чудо… Вернее, платье. Платье – чудо.       Оливер тихонько рассмеялся, мягкий, хрипловатый звук. — Старые связи, милая Дафна. И немного волшебства портного, который помнит вкус моей сестры.       Затем он подошёл к Лилит, всё ещё сидевшей перед зеркалом. Его руки, крупные, но удивительно мягкие, легли ей на плечи. В зеркале их взгляды встретились. В его глазах она прочла всё: тревогу, гордость, бездну любви и то самое обещание, которого ей так не хватало.       — Ты прекрасно выглядишь, милая, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Как лесная королева. Холодная, сильная и бесконечно красивая.       — Спасибо, — прошептала Лилит, и её голос чуть дрогнул. В этом слове была благодарность не только за платье.       — Не переживай, — Оливер достал из кармана своего твидового жилета потрёпанную пачку сигарет, знакомый, успокаивающий жест. Он мотнул головой в сторону двери, словно указывая на невидимого сообщника за ней. — Твой «кудрявый друг»… он всё очень хорошо продумал. Умнее, чем кажется. У нас всё получится.       Он произнёс это с такой спокойной уверенностью, словно объявлял о погоде, а не о готовящемся перевороте в её судьбе. И в этот миг, глядя на зелёное платье – символ её дома и в то же время доспехи для предстоящей битвы, – Лилит почти поверила, что это возможно. Почти.              Лилит, полностью готовая к балу, стояла перед зеркалом, и отражение, смотрящее на неё, казалось одновременно знакомым и чужим. Это была не девочка из школьной мантии и не согбенная жертва в заброшенном кабинете. Это была леди Кэрроу во всём своём холодном, отточенном великолепии.       Лилит замерла перед зеркалом, и её отражение явило собой законченный, холодный шедевр. Глубокое зелёное платье цвета зимней хвои, лишённое украшений, облегало фигуру строгими, благородными линиями, и лишь призрачная серебряная вышивка на подоле шелестела намёком на скрытую мощь. Её каштановые волосы, убранные в гладкую, сложную волну и собранные в низкий, безупречный пучок, подчёркивали бледное, отточенное лицо. Макияж был лаконичным и смертоносным: фарфоровая кожа, дымчатая глубина изумрудных глаз, подчёркнутых тонкой линией, и лишь губы цвета винного камня нарушали ледяную монохромность, напоминая о крови и решимости. Всё в ней – от высокого бархатного воротника до крошечных серёг из чёрного оникса – дышало не праздничным ожиданием, а готовностью к безмолвному поединку. Она была похожа на изысканный клинок, лишь на мгновение выставленный напоказ перед тем, как скрыться в ножнах.        Дверь отворилась с тихим стуком, впуская в пропитанную табачным дымом тишину комнаты Ване. Дафна и Пэнси, под руку с Блейзом и Драко, уже давно растворились в праздничном гуле Большого зала. Лилит, оставшись одна, сидела на бархатном диване, скуривая одну сигарету за другой, будто отмеряя последние мгновения перед началом спектакля – концерта, устроенного исключительно для её семейства.       — Ты прекрасно выглядишь… — голос Вани прозвучал непривычно мягко. Он стоял на пороге в парадной форме Дурмстранга, и его взгляд, скользнув по ней, задержался с восхищением, которое казалось почти подлинным. Улыбка, с которой он смотрел на неё, была шире и теплее, чем когда-либо. — Будь моя воля, мы бы остались здесь. Но у меня для тебя есть сюрприз.       Лилит ответила ему улыбкой – отстранённой, блестящей, как ледяная крошка. Она поднялась с дивана и медленно, с нарочитой грацией, сделала оборот на месте, давая зелёному шёлку платья мягко взметнуться вокруг ног.       — Правда? — её голос прозвучал лёгким, почти кокетливым. Она приблизилась и кончиками пальцев в бархатных перчатках коснулась его щеки. Прикосновение было холодным. — Мне так приятно это слышать.       — Пойдём? — Ваня склонил голову набок, его голубые глаза сияли ожиданием.       — Куда? — Лилит изобразила наивное удивление, чуть приподняв бровь.       Её ответом стал не его голос, а скрип половицы за его спиной. На пороге, заслонив собой свет из коридора, появилась другая мужская фигура. Лилит мгновенно оторвалась от Вани, её улыбка сменилась выражением делового спокойствия. Она обошла замершего Дурмстрангца, как обходят незначительное препятствие.       — Ты как раз вовремя, — произнесла она, обращаясь к новоприбывшему. Её шаги были твёрдыми, когда она подошла к Теодору Нотту. Она вложила свою руку в его уже предложенную, ждущую ладонь.       Тео, в безупречном чёрном смокинге, казавшемся продолжением его собственной тени, стоял неподвижно. Лишь его глаза, тёмные и непроницаемые, на мгновение сверкнули, встретившись с её взглядом.       — Нам пора, — сказал он ровно, его голос был низким и не оставляющим сомнений. Он аккуратно положил её руку в изгиб своего локтя, жестом, полным безусловного права. — Надеюсь, ты хорошо проведёшь вечер, Ваня.       И они ушли. Не вышли, не удалились – именно ушли. Их силуэты, чёрный и тёмно-зелёный, слились в единое целое, растворившись в полумраке коридора, даже не оглянувшись.       Дверь тихо захлопнулась. Ваня остался стоять один посреди комнаты, где воздух ещё хранил запах её духов и табака, а на диване лежала смятая салфетка, которой она тушила сигареты. И только сейчас, в гробовой тишине, на него обрушилось осознание, тихое и безжалостное, как удар тупым лезвием.       Его самая главная ошибка заключалась не в провалившейся манипуляции, не в раскрытом плане. Она была проще и страшнее. Он так и не пригласил её на бал. Он был так уверен в своём сценарии, в её покорности, что забыл о простейшем формальности – о приглашении. И этим оставил дверь открытой. Дверь, в которую вошёл Нотт.                     Они шли по безлюдным, звонким коридорам. Весь Хогвартс, казалось, вымер, сконцентрировав свою жизнь и свет в одном месте – за тяжелыми дверями Большого зала. Даже портреты покинули свои рамы, вероятно, столпившись у входа, чтобы не пропустить ни одного наряда, ни одного жеста. В этой гулкой пустоте их шаги звучали особенно отчётливо: её каблуки отбивали чёткий, нервный ритм, а его туфли – мягкий, уверенный контрапункт. Она чувствовала под своей перчаткой тепло его руки, крепко державшей её чуть трясущиеся пальцы, и слышала рядом его ровное, спокойное дыхание. Этот звук, вопреки всему, внушал странное доверие.       — Вот красный, — внезапно, нарушая тишину, сказал он, ухмыльнувшись, — тебе совсем не подходит.       Лилит взглянула на него искоса, не понимая.       — Вот чёрный… — он окинул театральным взглядом свой безупречный смокинг. — Чёрный – да. Однозначно идёт.       Она поняла. Он сравнивал себя с Ваней, с его алыми деталями формы. Идиотский, нахальный, совершенно не к месту юмор.       — Идиот… — прошептала она, отворачиваясь, чтобы скрыть дрогнувшие уголки губ. Но мелкая, неподконтрольная улыбка всё же вырвалась наружу, размыв на мгновение ледяную маску.       — Но ты всё равно идёшь на бал со мной, — произнёс он, сделав акцент на последних двух словах. В них звучало не просто торжество, а нечто большее – вызов, брошенный всему её предопределённому миру.       Он не стал ждать ответа. Одной рукой, всё так же держа её, он с силой толкнул огромную дубовую дверь, ведущую в прихожую перед Большим залом. Дверь поддалась с тяжёлым скрипом, и на них сразу же хлынул поток тепла, света и приглушённого гула голосов, поверх которого уже лилась тихая, предварительная мелодия оркестра, настраивающего инструменты на настоящий вальс.                     Переход из звонкой пустоты в этот шумный, сверкающий мир был как прыжок в ледяную и одновременно кипящую воду. Люстры сияли, отражаясь в паркете и украшениях, воздух дрожал от смеха и шепота. И прежде чем Лилит успела сделать шаг, чтобы осмотреться, Тео уже вёл её вперёд, не к гостям, не к её ожидающим родителям, а прямо на свободный край танцевальной площадки, ещё пустующей в ожидании первого танца.       — Что ты… — начала она, но её слова потонули.       Оркестр, будто дождавшись именно этого момента, сменил настройку на первые, торжественные аккорды вальса. И Тео, не спрашивая, без намёка на неуверенность, принял классическую позицию. Его рука легла ей на талию твёрдо и уверенно, он поймал её взгляд – и они начали двигаться.       Это был не танец отчаяния или паники. Это был танец захвата. Их вальс был безупречным по форме, но в каждом повороте, в каждом скольжении чувствовалась сконцентрированная энергия. Лилит, поддавшись импульсу, забыла на секунду обо всём – о плане, о страхе, о горящем запястье. Она двигалась в такт с ним, её зелёное платье взметалось вокруг ног, а его чёрный силуэт был её единственной точкой опоры в кружащемся мире.              План Тео и Оливера не был грубым взломом – это была тонкая настройка часового механизма, где каждый винтик должен был провернуть следующую шестерёнку в нужный момент.       Всё началось с вызова, брошенного прямо в сердце праздника. Когда Лилит появилась в дверях зала не под руку с Ваней, а с Теодором Ноттом, сам воздух, казалось, дрогнул от всеобщего удивления. Их вход был немым, но оглушительным заявлением. И когда оркестр заиграл вальс, и Тео, без тени сомнения, повёл её в первый танец, этот вызов превратился в объявление войны. Зелёное и чёрное слились в идеально синхронном движении под пристальными взглядами всего Хогвартса.       Ярость, которой ждали, не заставила себя ждать. Ваня Кураж ворвался в зал, отпихнув пару первокурсников. Его лицо, обычно такое открытое, было искажено холодной, неприкрытой злобой. Он увидел их кружащимися в центре, и его руки сжались в кулаки. Именно в этот момент на его пути, будто случайно, оказалась Пэнси Паркинсон. Её глаза блестели искусственными слезами, самой настоящей, кипящей обидой.       — Последняя сука, — прошипела она ему прямо в лицо, и её голос дрожал так убедительно, что даже Ваня на миг отвлёкся от танцующей пары. — Она выставила тебя на посмешище. Все уже шепчутся. На что ты надеялся?       Её слова били в самую больную точку – в его гордость и расчёт. И прежде чем он успел что-то ответить, она сунула ему в руку бокал с искрящимся пуншем.       — Выпей. За провалы, — сказала она с горькой усмешкой, и её жест был настолько естественным – жест оскорблённой женщины к оскорблённому мужчине, – что Ваня машинально взял бокал и залпом осушил половину. Три капли безвкусного зелья Оливера, растворённые в вине, начали свою невидимую работу, притупляя осторожность и разжигая в нём глухое, неконтролируемое раздражение.       Пока его сознание начинало заволакивать лёгкий туман, Драко Малфой, стоя в самом почётном кругу гостей рядом с важной шишкой из Министерства, вёл беседу. Его голос, холодный и брезгливый, был рассчитан именно на то, чтобы его слышали.       — …Семья Кураж, да, — говорил он, слегка поморщившись, будто от неприятного запаха. — Отец всегда говорил, что с ними нужно держать ухо востро. Их методы… специфичны. Слишком уж глубоко они погружались в манипулятивные практики, ещё при старом режиме. Ненадёжный фундамент для любых долгосрочных обязательств.       Слова падали, как семена, в благодатную почву светских предрассудков. Вокруг закивали, переглянулись. Репутация – хрупкий кристалл, и по нему только что провели первой трещиной.       Пэнси, наблюдая за Ваней краем глаза, заметила изменения: его взгляд стал расфокусированным, движения – чуть более развязными. Она едва заметно кивнула Дафне. Та, сияющая и невозмутимая в своём серебристо-голубом платье, немедленно материализовалась рядом с Дурмстрангцем.       — Мистер Кураж, вы выглядите нездорово, — сказала она с ледяной, безупречной учтивостью, мягко, но неотвратимо беря его под локоть. — Вам нужен воздух. Пойдёмте.       Она увела его из зала, не дав опомниться, в небольшой кабинет для переговоров, дверь в который была приоткрыта. Там, среди тёмного дерева и запаха старой бумаги, его уже ждала русая Гриффиндорка с наивными, восторженными глазами, щедро оплаченный «восторг» из фамильной шкатулки Пэнси.       — О, это вы! — воскликнула девушка, делая шаг навстречу. — Я так болела за вас на Турнире! Вы были потрясающи!       Её голос звучал сладко, прикосновения к его руке были настойчивыми. Ослабленный зельем, раздражённый и уязвлённый публичным унижением, Ваня оказался лёгкой добычей. Он не сопротивлялся, когда девушка притянула его ближе, её шёпот смешивался с гулом в его ушах.       В это время в зале Блейз Забини, поймав взгляд Оливера, поднялся на несколько ступеней к эстраде оркестра. Он что-то коротко сказал дирижёру, и музыка на мгновение смолкла. Все обернулись.       — Дамы и господа! — голос Блейза, обычно ленивый, сейчас звучал звонко и празднично. — Прошу прощения за вмешательство, но нельзя не поднять бокал за… неожиданные повороты нашего вечера! За новые знакомства и старые сюрпризы!       Его тост был настолько двусмысленным и произнесённым с такой театральной весёлостью, что все замерли в ожидании. И будто по мановению волшебной палочки, в этот момент дверь кабинета распахнулась настежь.       На пороге, залитые светом из зала, стояли Ваня и та самая Гриффиндорка. Его мундир был расстёгнут, волосы растрёпаны, а лицо выражало туповатое, опьянённое торжество. Рука его лежала на талии девушки, а та, притворно смущаясь, но не отстраняясь, смеялась ему в лицо. Картина была настолько красноречивой, что не требовала никаких объяснений. По залу прокатился ахающий вздох – смесь шока, отвращения и злорадного любопытства. Шёпот превратился в гул.       Именно в этот момент Оливер Кэрроу, будто только что пробившись сквозь толпу, оказался рядом со своей сестрой. Джозефина стояла как изваяние, её пальцы впивались в бокал, а лицо было белым от ярости.       — Джозефина, ради всего святого, успокойся, — прошептал Оливер, хватая её за локоть с видом человека, пытающегося предотвратить катастрофу. — Ты всё видишь. Она узнала. Узнала, каков он на самом деле. Кто-то из этих его друзей, наверное, проболтался раньше времени. И она… она решила ответить. Жёстко. Публично. Привела Нотта, чтобы выставить его дураком, чтобы все увидели – её не проведешь и не унизишь.       Он говорил быстро, тихо, вкладывая в слова тревогу и якобы попытку оправдать необдуманный поступок племянницы.       — А Нотт… не придавай значения. Я сам вчера видел, как они чуть не перегрызлись в гостиной. Она пошла с ним от безысходности! Чтобы не остаться одной на этом балу после такого удара по репутации. У неё просто не было выбора, кроме как найти хоть какого-то кавалера и нанести ответный удар. Она действовала как Кэрроу. Жестоко, да. Но эффективно. Она не позволила ему осквернить её имя, не запятнав в ответ его.       Оливер смотрел сестре прямо в глаза, его собственный взгляд был полон якобы отчаянной убедительности. Он не отрицал факт присутствия Тео – он переворачивал его смысл. Лилит в его версии была не влюблённой бунтаркой, а оскорблённой аристократкой, применившей самое доступное оружие для мести. И главное – он сводил роль Тео до уровня случайной, незначительной пешки в этой мести, убирая из него всякую угрозу её контролю. Он предлагал Джозефине не скандал, а версию, где её дочь, хоть и непослушными методами, отстаивала честь семьи. Гордость Джозефины, её нарциссизм, могли принять такую логику, даже если ярость от неповиновения никуда не девалась.       Пока Оливер говорил, в зале царил хаос. Ваня, наконец осознав, где он и что происходит, пытался оттолкнуть Гриффиндорку, но было поздно. Позор уже свершился. А в центре паркета, будто в тихом глазу урагана, Лилит и Тео завершали свой вальс. Она смотрела не на скандал у двери, а прямо перед собой, в тёмные глаза своего кавалера. В её взгляде не было торжества – лишь ледяная, бездонная решимость и тень вопроса. Вопрос, на который пока не было ответа. Механизм был запущен. Часы пошли.              Джозефина стояла неподвижно, подобно черной глыбе льда в бурлящем море позора. Её глаза, холодные и аналитические, скользнули по залу: Ваня, пытающийся что-то бессвязно объяснить своему другу – Крамму, под насмешливыми взглядами, хохочущая и тут же притихающая Гриффиндорка, сотни лиц, на которых читалось одно – презрительное злорадство. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она взяла безвольную руку Кассиана и повернулась к выходу, её движение было плавным и неспешным, как отступление генерала с проигранного поля, которое он намерен назвать тактическим манёвром.       — Свяжись с их семьёй, — её шёпот, долетевший до уха мужа, был похож на шипение змеи. — Скажи, что дочь потрясена и требует времени. Помолвку отложим. Ему нужно отбелить репутацию. Всё должно быть идеально. Ни пятнышка.       Кассиан лишь кивнул, его стеклянный взгляд устремлён в никуда.       Лилит, увидев, как чёрные силуэты родителей скрылись за дверью, позволила себе выдохнуть. Её взгляд встретился с Оливером, стоявшим у колонны. В его глазах она прочла тревожное одобрение и предостережение. Она коротко кивнула и, подобрав полы зелёного платья, выскользнула из зала вслед за ними.              Она нагнала их в пустом, гулком коридоре, уже далёком от праздничного гула.       — Если вы всё ещё намерены продать меня ему, — её голос, резкий и громкий, эхом отозвался от каменных стен. Она остановилась в десяти шагах, как солдат, не смеющий приблизиться к командующему. — …то позаботьтесь, чтобы товар не был испорчен. Сейчас он – всего лишь публичный изменник. Пятно на вашем безупречном выборе.       Джозефина остановилась. Медленно, с ледяным театральным изяществом, она развернулась. Лунный свет из высокого окна падал на её лицо, делая его похожим на маску из белого мрамора.       — Я услышала тебя, милая, — сказала она тихо. Голос её был сладок, как сироп, и ядовит, как цикута. Она сделала несколько неторопливых шагов навстречу, её каблуки отстукивали чёткий, неумолимый ритм. — Ты проявила… инициативу. Жестокую. Грубую. Но эффективную. Почти по-нашему.       Она остановилась прямо перед дочерью. Её рука в чёрной перчатке поднялась и легла на голову Лилит, будто для благословения. Пальцы вцепились в аккуратные блондинистые волны, не больно, но с такой силой, что голова Лилит непроизвольно откинулась назад, заставляя её смотреть матери в лицо.       — Но, доченька… — Джозефина наклонилась так близко, что Лилит почувствовала её холодное дыхание. — Ты мне наврала.       Сердце Лилит упало, застряв где-то в рёбрах. Всё внутри сжалось в ледяной ком.       — Неужели ты думаешь, что я поверю в эту сказку про «месть» и «случайного кавалера»? — продолжила Джозефина, её пальцы всё так же держали дочь. — Ты меня обвела вокруг пальца с помощью какого-то Ноттовского отродья? О, нет, милая. Я не дура.       Её глаза, тёмные и бездонные, впивались в Лилит, выискивая малейшую трещину.       — Ты общаешься с ним. Ты доверяешь ему. Ты пошла с ним на бал, зная, что это вонзит нож в мой план глубже, чем любая измена этого болгарского ничтожества. Ты выбрала его. Публично. Осознанно. Ты связала своё имя с его на глазах у всего нашего мира.       Она отпустила её волосы, и её рука плавно опустилась, чтобы двумя пальцами приподнять подбородок Лилит.       — Ты – лгунья. Предательница. И плохая актриса. Но ничего… ничего страшного.       В её голосе внезапно прозвучала почти… нежность. Страшная, леденящая нежность хищницы, нашедшей новую, сложную игрушку.       — Хочешь играть в самостоятельность? В тайные союзы? Хорошо. Будем играть. Но помни, дитя моё: я устанавливаю правила. Я пишу сценарий. А ты… ты всего лишь актриса в моём театре. И если ты забудешь свою роль снова… — её пальцы слегка сжали подбородок Лилит, — …я не стану тебя наказывать. Я просто заменю всю труппу. Начиная с твоего кудрявого друга. Поняла?       В этот момент к ним подошёл Оливер, его лицо было бледным, но собранным.       — Джозефина, нам пора. Портатив уже активирован, — сказал он ровно, вставая между сестрой и племянницей.       Джозефина на секунду задержала на нём взгляд, полный холодного анализа, затем отцепилась от дочери. Она даже не оглянулась, направившись к мерцающему в дальнем конце коридора камину, где уже зеленело пламя готового к путешествию огня.       Оливер обнял Лилит, коротко, но крепко, и прошептал ей на ухо, сквозь притворную бодрость:       — Она знает не всё. Держись. Я напишу. А сейчас… — он отстранился, взяв её за плечи, и его глаза говорили больше, чем слова, — …иди. Вернись в зал. Улыбайся. Танцуй. Покажи всем, что ты выше этого скандала. Иди, пока она не передумала и не забрала тебя с собой силой.       Он легонько подтолкнул её в сторону зала. Лилит стояла ещё мгновение, чувствуя, как ярость, страх и какое-то дикое, искажённое облегчение бьются у неё внутри. Джозефина знала. Но она не остановила её. Игра продолжалась, но правила стали в тысячу раз опаснее. Сделав глубокий, дрожащий вдох, она поправила перчатку на левой руке, где под бархатом пылало клеймо, и медленно зашагала обратно к свету, музыке и притворству, оставляя за спиной холодную тьму коридора и тень матери, растворившуюся в зелёном пламени.              Тихая, бархатная музыка из проигрывателя заливала искрящийся Большой зал, создавая интимный, победный оазис после бури, прошедшей тут. Воздух пах дымом, кожей и лёгкой усталостью.       — Как же всё идеально получилось… — Блейз, облокотившись о широкий каменный подоконник, произнёс это с ленивым, глубоким удовлетворением, глядя на танцующие в отсветах огня пылинки. Он отпил из своего стакана, и жидкость золотом сверкнула в свете гирлянд.              — Да, складно сработано, — согласился Драко, и в его голосе, обычно таком надменном, звучало редкое, почти братское одобрение. Он ударил Тео по плечу – несильно, но весомо, как бы передавая ему всю полноту этой невысказанной благодарности и признания: это была его победа. Его план. Его риск.       Музыка сменилась на что-то более плавное, томное. Блейз, не теряя ни секунды, выпрямился во весь свой рост. Он сделал театрально-изысканный поклон перед Пэнси, и его глаза, тёмные и вдруг очень тёплые, сверкнули озорством.       — Мадемуазель, — начал он с преувеличенной галантностью, — не соизволите ли вы, солнце этого вечера, подарить один танец мне, простому смертному, ослеплённому вашим сиянием?       Пэнси фыркнула, и в этом звуке не было прежней обиды или напряжения – только лёгкость, почти забытая.       — Ты такой дурак, Блейз, — сказала она, но её лицо озарила широкая, беззаботная улыбка. И под её счастливый, звонкий смех Блейз увлёк её в центр комнаты, где они начали медленный, не требующий особых усилий танец-покачивание.       — Дафна Гринграсс… — начал Драко, поворачиваясь к подруге с нарочито серьёзным видом.       — Да, да, пойдём уже, — перебила она его, не дав договорить. В её глазах тоже светилось облегчение и желание просто быть – быть молодой, красивой, среди друзей. Она сама взяла его за руку и уверенно потянула за собой, присоединившись к паре на импровизированном паркете.       Тео остался стоять один у арочного окна. Улыбка не сходила с его губ – усталая, но подлинная. Он наблюдал за друзьями, за этим простым, человеческим счастьем, которое они отвоевали сегодня ценой нервов и риска. И впервые за долгие, мучительные недели его охватило странное, почти непривычное чувство – спокойствие. Не пустота, а именно спокойствие. Тишина после битвы.       Он откинул голову, прислонившись затылком к прохладному камню стены, и закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. На секунду мир сузился до звуков музыки, смеха Пэнси и треска поленьев.       — Спасибо, Теодор Нотт.       Голос прозвучал прямо перед ним, тихо, но так отчётливо, что он резко открыл глаза.       Перед ним стояла Лилит. Она была раскрасневшейся – не от стыда или гнева, а, кажется, от быстрого бега по коридорам. Её дыхание было чуть учащённым, сдвинув прядь волос, выбившуюся из безупречной причёски. Но главным было её лицо. На нём сияла улыбка. Не та, колкая или вымученная, а самая настоящая, счастливая, освещающая изнутри её зелёные глаза, которые сейчас казались не ледяными глубинами, а тёплыми, живыми изумрудами. Он смотрел в них и понимал, что никогда по-настоящему их не видел. Не видел их без брони.       — Да ладно тебе, Лилит Кэрроу, — выдохнул он, и его собственная улыбка стала такой же искренней, беззащитной. Он тонул в этом взгляде, и это ощущение было страшнее и прекраснее любого падения.       Она, словно спохватившись, что выдала слишком много, сделала шаг назад. Её улыбка чуть померкла, сменившись привычной осторожностью.       — Больше не задерживаю. Веселись.       Она развернулась и зашагала к выходу. Каждый шаг отдавался в ней тихим, отчаянным стуком: «Останови. Скажи что-нибудь. Останови меня». Но он молчал, заворожённый и не решаясь разрушить эту хрупкую, только что родившуюся между ними тишину. И она не остановилась. Её зелёный силуэт скользнул в тёмный проём двери и растворился в нём, будто она унесла с собой весь свет и шум праздника, оставив его в тишине с внезапно вернувшимся чувством пустоты.              Лилит почти бежала по холодным, пустынным коридорам, ведущим в Слизеринские подземелья. Воздух здесь был сырым и тихим, контрастируя с остатками гула сверху. Она чувствовала, как бьётся сердце – не от страха, а от чего-то острого, щемящего и невероятно лёгкого. Она оставляла позади не просто бал, а груз ожиданий, страха, лжи. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы на эти несколько минут спустя.       И тогда она услышала за спиной быстрые, торопливые шаги. Тяжёлые, мужские, настигающие её. Она замерла, потом медленно обернулась.       В слабом свете факелов перед ней стоял Тео. Его безупречная причёска была растрёпана, тёмные кудри падали на лоб. Галстук, туго завязанный несколько часов назад, теперь болтался на расстёгнутой рубашке. В его руке, как трофей, покачивалась бутылка огненного виски. Он тяжело дышал, но его глаза, тёмные и невероятно сосредоточенные, горели, не отрываясь от её лица.       — Кэрроу, стой.       Она стояла. Не в силах пошевелиться.       Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, сокращая дистанцию, пока не оказался вплотную. Запах его – дыма, кожи, чего-то острого и знакомого – ударил ей в лицо.       — Какие планы на вечер? — спросил он, и его голос был низким, немного хриплым от бега. Он приподнял бутылку.       Лилит пробежалась взглядом по его лицу – по взъерошенным волосам, по тёмным глазам, в которых читалось что-то неуверенное и в то же время безрассудно решительное. По губам, с которых только что слетела та самая, редкая улыбка.       — Никаких… — прошептала она. — Пока…       — Так, может, выпьем? — Он не отступал. Его пространство теперь было её пространством.       Она подняла голову, чтобы встретиться с его взглядом. В этой темноте, в этом пустом коридоре, они были островом вдвоём. Весь мир, со своими правилами, угрозами и планами, остался где-то там, наверху.       — Может, и выпьем… — согласилась она, и её голос прозвучал тихо, но чётко.       Они стояли так, в сантиметрах друг от друга, несколько секунд, которые растянулись в вечность. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанным, тем, что копилось годами под слоями насмешек, обид и недавнего странного доверия. Она видела, как его глаза скользнули к её губам. Видела, как сжались его челюсти. Видела тот самый миг, когда контроль лопнул.       Он не наклонился. Он сорвался.       Его руки вцепились в её талию, не грубо, но с такой силой, что отпрянуть было невозможно. И его губы нашли её губы.       Первый поцелуй Тео и Лилит не был нежным или робким. Он был голодным, яростным, полным накопившегося отчаяния, невысказанных слов и того самого спокойствия, что мгновенно превратилось в бурю. Это был поцелуй-освобождение и поцелуй-захват одновременно. В нём была соль её недавних слёз, горьковатый привкус огненного виски с его губ и что-то электрическое, живое, перебрасывающееся искрами между ними. Лилит на мгновение застыла, шокированная, а потом её руки сами нашли его спину, впиваясь пальцами в ткань смокинга, притягивая его ближе, отвечая с той же яростной, отчаянной силой. Не было места мыслям, планам, страхам. Был только этот коридор, эта темнота, это пьянящее, всепоглощающее чувство – наконец-то, наконец-то – и его губы на её губах, его тело, прижатое к её телу, и мир, сузившийся до точки соприкосновения.