Глава 1. Семьсот тринадцатая попытка начать с чистого листа

Грохот грифельной доски о бетонный пол прокатился по пустому школьному спортзалу, эхом отозвавшись в высоких потолках, задев баскетбольные кольца и заставив содрогнуться потрескавшиеся от времени маты. Звук был грубым, резким, окончательным — именно таким, каким ощущалась боль, пружинившая в мышцах Милы. Семьсот тринадцатый подъем. Или семьсот четырнадцатый? Она уже сбилась, запуталась в цифрах, как в паутине собственных мыслей. Счет был ее ритуалом, магическим заклинанием, единственной мантрой, способной обратить сегодняшний срыв в ничто. В пыль. В ноль калорий. В небытие. «Съела два куска пиццы на обед. Потом пирожное, которое мама оставила на столе «для папы», а сама ушла на свою бесконечную йогу. Потом яблоко. Нет, два яблока, потому что одно было маленькое и кислое, а голод, звериный, сосущий, никуда не делся. И горсть орехов, пока искала в шкафу чай. И йогурт. С сахаром, конечно, с сахаром, ты ведь всегда выбираешь самое плохое, самое калорийное, самое запретное. Триста, нет, триста пятьдесят калорий минимум. Плюс пицца, это еще сколько? Шестьсот? Семьсот? Плюс пирожное, это еще четыреста, наверное…» Мысли путались, накладывались друг на друга, превращаясь в одну сплошную, липкую кашу из цифр, вины и самоненависти. Каждый подъем — это искупление. Каждый жгучий, прерывистый вздох — наказание за слабость. За то, что не удержалась. Снова. Всегда. Вечно. Она отпустила штангу, и та с грохотом упала на упоры. Сама Мила опустилась на колени на прохладный, липкий от пота линолеум. Спина была мокрой тряпкой, майка прилипла к лопаткам, сердце колотилось где-то в самом основании горла, бешено, неровно, выматываясь наружу. В ушах стоял высокий, пронзительный звон. Хороший звон. Он заглушал всё остальное. Голод. Усталость. Голос матери в голове, ее вечное, отточенное: «Милка, а может, лучше на дорожке? Кардио, милая, кардио сжигает жир. От этих твоих приседаний только квадрицепсы раскачаются, будешь как мужик на ходулях». Мила сглотнула подступивший к горлу комок тошноты и подняла голову. Ее взгляд упал на огромное темное окно зала, превратившееся в ночное зеркало. В нем отражалось расплывчатое, искаженное тенью пятно. Бесформенное. Недостаточно хорошее. Недостаточно маленькое. Именно таким его видела мама. Именно таким видела она сама, сегодня утром, разглядывая в зеркале в прихожей очередную ложбинку на бедре, которая казалась ей недостаточно глубокой, недостаточно выраженной, недостаточно идеальной. Она потянулась за бутылкой с водой, стоявшей у ног, но рука, слабая и одеревеневшая от напряжения, дрогнула. Пластик выскользнул из пальцев, упал на бок, и вода с тихим шипением стала растекаться темным, бесформенным кляксом по пыльному полу, растекаясь, как ее собственные неудачи, заполняя все трещины и щели. —Черт, — прошептала она, и голос сорвался на надтреснутый, сиплый шепот. — Просто черт. И тут ее накрыло. Не боль, не усталость — стыд. Горячий, всепоглощающий, знакомый до тошноты, до головокружения. Стыд за тот самый, бездумно проглоченный кусок пиццы. За крошки пирожного, прилипшие к пальцам. За то, что она вот здесь, одна, в пустом, пахнущем потом и старым деревом зале, пытается отбуксировать свое ни на что не годное, непослушное тело к какому-то призрачному, несуществующему идеалу. Слезы, горькие и соленые, подступили к глазам, предательские, размывающие и без того смутное отражение в стекле. Она зажмурилась, стараясь вдохнуть глубже, ровнее, но воздух не слушался, застревая в груди комом. Паника, тихая, цепкая, знакомая, подползла сзади и сжала горло ледяными пальцами. В этот самый момент, словно по какому-то злому умыслу, снаружи, в коридоре, с грохотом, от которого вздрогнули стены, захлопнулась тяжелая металлическая дверь. Мила вздрогнула и замерла, как мышь, почуявшая кота. Все внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Кто это? Уборщица? Сторож? Она боялась оказаться здесь чужой. Нарушительницей. Ей было невыносимо стыдно, что кто-то увидит ее вот такой — мокрой, красной, опустошенной, отвратительной в своих жалких, тщетных попытках стать лучше, стать другой. Шаги были тяжелыми, неспешными, усталыми. Мужскими. Они не звенели металлом ведра или швабры, а глухо, увязая, отдавались по бетонному полу коридора. И они не удалялись. Они приближались. Прямо к спортзалу. Сердце Милы, только что выматывавшееся от непосильной нагрузки, теперь застучало с новой, лихорадочной силой — от страха. Она метнулась к скамье, схватила свое большое, потертое полотенце и натянула капюшон серой худи на голову, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, раствориться в тенях, заползающих из углов. Дверь в зал с противным, протяжным скрипом отворилась. В проеме, освещенный тусклым светом из коридора, стоял он. Артём. Парень из параллельного класса. Тот, на которого все засматривались девчонки из-за его угрюмого, непроницаемого спокойствия и пронзительных, слишком взрослых, слишком серьезных для их возраста глаз. Сейчас он был один. Его лицо в полумраке казалось бледным, почти прозрачным, а взгляд — отсутствующим, замутненным, будто он смотрел куда-то сквозь стены, сквозь время, в какую-то свою, недоступную никому точку. Он не заметил ее сразу, уткнувшись в экран телефона, сжатого в кулаке, белом от напряжения. Мила затаила дыхание, вжавшись в скамью. Может, он просто пройдет? Зачем-то забрел и уйдет? Но он не прошел. Он вошел внутрь, шагнул на прорезиненные маты и остановился посреди зала, спиной к ней, и… замер. Плечи его были неестественно, болезненно напряжены, лопатки выступали острыми углами под темной тканью футболки. Он стоял недвижимо несколько секунд, и эта напряженная неподвижность была страшнее любого движения. Потом он резко, с какой-то звериной, слепой силой, швырнул телефон на маты перед собой. Пластик и стекло с глухим, тоскливым стуком отскочили от упругого покрытия и замерли, безжизненные. Мила непроизвольно ахнула про себя, зажав рот ладонью. Артём не услышал. Он, тяжело и прерывисто дыша, словно только что пробежал марафон, уперся руками в колени, его спина вздымалась в такт этому тяжелому, свистящему дыханию. Казалось, еще мгновение — и он взорвется изнутри. Он сжал кулаки так, что даже на расстоянии Миле показалось, будто она слышит, как хрустят костяшки, как скрипят его зубы, сведенные в едином порыве. Это была не просто злость, не минутная досада. Это была тихая, слепая, всесокрушающая ярость, клокотавшая где-то в самых глубинах, рвущаяся наружу и с трудом сдерживаемая жалкими остатками воли. Она видела таких — своих, сломленных. В анонимных чатах и группах поддержки в интернете, где девушки тайком, под чужими именами, делились своими срывами, своими падениями, своей ненавистью к себе. Но чтобы парень… Такой, как он, казавшийся эталоном невозмутимости… И тут он резко, словно пружина, выпрямился и с размаху, вложив в удар всю силу своего отчаяния, ударил кулаком по тяжелой боксерской груше, висевшей неподалеку. Удар был оглушительно громким, зверским, разорвавшим звенящую тишину зала. Груша завизжала креплениями, отлетела и заходила ходуном, болезненно и хаотично раскачиваясь на цепи. Артём стоял, отвернувшись, все так же тяжело дыша, прижимая к груди окровавленные, содранные костяшки пальцев. Мила не думала. Мысли остановились, уступив место какому-то древнему, животному инстинкту. Инстинкт оказался сильнее страха, сильнее стыда, сильнее желания провалиться сквозь землю. Она встала. Полотенце соскользнуло с ее плеч и беззвучно упало на пол. Засохший лист, занесенный кем-то и закатившийся за воротник худи, зашелестел, стоило ей сделать шаг. Артём резко, как на пружинах, обернулся на этот ничтожный звук. Его глаза, темные, почти черные и неестественно широкие от адреналина, метнулись к ней, выхватывая из полумрака ее фигуру. В них не было злости. Там был чистый, животный, панический ужас. Ужас того, кого застали на месте преступления. Кого увидели настоящим, без масок и защитных панцирей. Увидели самое сокровенное, самое постыдное. Они замерли, смотря друг на друга через ползала, через хаотично раскачивающуюся грушу, через лужицу разлитой воды. Две вселенные стыда и боли, две одинокие планеты, внезапно столкнувшиеся на одной орбите. — Я… я просто… — начал он, и голос его был хриплым, сорванным, чужим. Он сглотнул, с трудом отвел взгляд на свои окровавленные костяшки, словно впервые видя их, осознавая последствия. — Просто уйди. Ладно? Пожалуйста. Он ждал, что она побежит. Что закричит от страха. Что посмотрит на него с брезгливостью и отвращением, как смотрели бы все нормальные люди. Как должен был бы смотреть любой, кто увидел такое. Мила не побежала. Она сделала шаг. Потом еще один. Ее ноги были ватными от усталости, сердце все еще бешено колотилось, но оно колотилось теперь не только от страха. Она подошла к своей бутылке, подняла ее. Потом, медленно, словно боясь спугнуть дикое животное, подошла к его телефону, валявшемуся на матах, как труп. Корпус был весь в паутинке трещин, экран потемнел. Она молча подняла и его. Подошла к нему. Близко. Видела, как он напрягся всем телом, готовый к отпору, к защите, к агрессии. Готовый к тому, что сейчас посыплются слова — обвинения, насмешки, вопросы. Она протянула ему сначала телефон. Потом свою бутылку с водой, почти полную. —Вот, — тихо, почти шепотом сказала она. Ее собственный голос показался ей до боли чужим, осипшим от долгого молчания. — Обмой… а то занесет заразу. Будет болеть. Он смотрел на нее, не понимая, не веря. Его дыхание, все еще частое, постепенно начинало выравниваться. Глаза, все еще широкие, постепенно теряли дикий ужас, наполняясь недоумением, растерянностью, глубочайшим недоверием. — Почему ты не… — он не договорил, снова сглотнув комок в горле. — Со мной тоже такое бывает, — перебила она его, все так же тихо, глядя куда-то мимо его плеча, на темное окно, в нарисованный там призрачный мир. «По-другому, но бывает», — добавила она мысленно, про себя. — По-своему. Она не ждала, что он ответит. Не ждала, что что-то изменится в эту секунду. Она уже разворачивалась, чтобы уйти, оставить его одного с его болью и своим собственным, вновь накатившим стыдом, как вдруг он произнес, заставив ее застыть на месте: — Спасибо. Всего одно слово. Тихое, сдавленное, вымученное. Но в нем не было привычной ей фальши взрослых, их дежурных, ничего не значащих слов. В нем была такая же грубая, неприкрытая, сырая уязвимость, как и в ней самой. В нем была благодарность не за воду. А за то, что она осталась. Не убежала. Мила кивнула, не оборачиваясь, и пошла к выходу, чувствуя его взгляд, впивающийся ей в спину. Он был тяжелым, но уже не таким колючим. Выбравшись в пустой, пропитанный запахом меловой пыли, старого дерева и чьей-то забытой краски коридор, она прислонилась лбом к прохладной, шершавой поверхности стены. Руки у нее все еще мелко дрожали. Но внутри что-то переменилось, перевернулось с ног на голову. Острый, режущий, как лезвие, стыд потихоньку отступал, сменяясь странным, щемящим, непривычным спокойствием. И чувством, которого она не могла описать. Они не были знакомы. Они не обменялись и десятком слов. Но в тот миг, в гулкой, наполненной болью тишине школьного спортзала, они увидели самую страшную, самую постыдную, самую уязвимую часть друг друга. И не отвернулись. Не осудили. Не высмеяли. Мила глубоко, полной грудью вздохнула и поплелась к гардеробу, сунув руки в карманы худи. Впервые за долгий, бесконечно тяжелый день она не думала о калориях. Не считала шаги. Не планировала, чем будет мучить себя завтра. Она думала о том, какого это — носить в себе такую бурю, такую тихую, разрушающую все изнутри ярость. И как страшно — быть в этой буре замеченным. И как неожиданно — быть понятым.