Глава 2

Выставочный зал медленно просыпался — как человек, который встал не от желания, а потому что надо. Свет падал косо, цепляясь за края картин и за кафель, который начал отслаиваться в углу. Элина стояла на стремянке и держала в руке маленький уровень — тот, которым чаще измеряют терпение, чем ровность. — Ещё чуть-чуть, — сказала она вслух и сдвинула картину буквально на пол сантиметра. Из-под нижнего угла выпала бирка. Она поймала её на лету. Пальцы дрогнули — мизинец соскользнул по холсту, оставив едва видимый отпечаток. Она вытерла руку о джинсы, которые давно стали униформой. Серые, вытянутые, с краской на коленке и чужим взглядом на кармане. Щёлк — и свет поменял угол. Та же картина вдруг выглядела иначе. Словно сменила мнение о себе. — Не дышит, — прошептала Элина. И смахнула рыжую прядь за ухо — одним движением, как будто вычеркнула лишнюю мысль. Чёлка лезла в глаза, но стричься она не хотела. Не доверяла чужим рукам. Всегда делала всё сама — даже когда лучше бы позволить кому-то помочь. — Ты снова не завтракаешь? — Голос матери в трубке звучал, как сигнал тревоги — постоянный, фоновой частотой. — Мама, я на работе. — Я в курсе. Только когда я была в твоём возрасте, уже была начальником отдела. А ты всё таскаешь чужие картины. Надеюсь, на этот раз не будут эти… лица. Какой-то ужас. Элина держала телефон между ухом и плечом и отклеивала скотч с тары. Ноготь сломался — не сильно, но неприятно. — Мам, мне нужно идти. — Надеюсь, ты не снова в своих… рыжих волосах? С ними ты выглядишь усталой. Может, покраситься во что-то поспокойнее? И губы. Эта помада… как у клоуна. —Мне двадцать семь лет, я могу делать что хочу. Пока, мама. Когда Мирослава вошла, в помещении уже пахло разгорячённой пылью и терпким кофе из автоматической машины. Дверь даже не скрипнула — она всегда входила, как сквозняк. Высокая, слишком худая, с шарфом, который свисал до колен. Длинные пальцы перебирали ремень сумки через плечо — неуверенно, как будто она всё время поправляла что-то невидимое. Глаза — бледно-голубые, как керамика, немного выпуклые. Улыбка — редкая, но очень точная. Та, что режет. — Здесь холодно, — сказала она вместо приветствия и стянула перчатки зубами, одна за другой. — Это галерея. Здесь должно быть стерильно, — Элина даже не обернулась. Мира подошла к картине с обнажённым женским торсом, завёрнутым в проволоку. Скривилась. Сняла очки. Потёрла переносицу. — Это боль, выставленная на витрину. — Ну хоть не с блёстками, — фыркнула Элина. Мира обернулась. Оценивающе посмотрела на подругу. — У тебя сегодня другой оттенок помады. Темнее. — Набор: утро, тревога, мама. — Элина скрестила руки. — А у тебя? Мира опустилась на пуф, вытащила из сумки бутыль с водой. Сделала один, почти демонстративный глоток. — У меня тревога, но без мамы. И без причин. Просто… руки сами ищут, за что зацепиться. — Элина присела рядом. Уткнулась взглядом в витрину напротив. Свет бил по стеклу, разбиваясь на геометрию. — Мне кажется, у меня сегодня всё выглядит не моим. Как будто я это не я. — А ты знаешь, как ты — это ты? — спросила Мира спокойно. — Мне вот иногда кажется, что я — это просто отражение всех, кто рядом. — они помолчали. Потом Мира дотронулась до её плеча. — Я люблю, когда ты вот такая. Без яркости. Без фильтров. Настоящая. — А я не люблю. Потому что тогда всё видно, — выдохнула Элина. В обеденный перерыв Элина вышла в магазин за шоколадом — не потому, что хотела, а потому что у Мирославы закончились запасы сахара, и та начала непроизвольно щёлкать пальцами — как счётчик тревоги. На улице воздух был острым, как натянутый нерв. Люди сновали мимо — кто-то с телефоном, кто-то с пакетом, кто-то просто шёл и думал слишком громко. Элина не смотрела на лица — слишком много цвета. Вот мужчина с красной аурой злости — резкий, рваный, как порванный флаг. Женщина с зелёно-серым вихрем усталости, заворачивающимся внутрь. Ребёнок с резкими вспышками радости — как конфетти, брошенное в воздух. Элина моргнула. У неё заболели глаза. Дар был с ней всегда. Иногда — как обострение. У кассы стояла девушка. Блондинка, худощавая, пальцы нервно перебирали мелочь. Её тревога как дым без запаха, ползущая по полу. Бледно-синяя. Низкая. Элина шагнула чуть в сторону. Она не любила стоять в этом. Её собственные тени начинали дёргаться. Когда вернулась, Мира уже стояла у окна. Не с телефоном, не с блокнотом — просто стояла. Руки сцеплены, взгляд в одну точку. Аура Миры — разбавленный свет. Небелый — скорее как ткань, выстиранная много раз: в ней есть остатки тепла, но всё слишком тонко. Иногда по краям — бледно-жёлтые всплески: так тревога уходит по каплям. Но сегодня она почти прозрачная. Элина видела это, как видят запотевшее стекло: вроде бы ничего, но хочется вытереть. — У тебя снова руки дрожат, — заметила Мира. — У тебя тоже. — Я замечаю. Просто не могу остановить их. Я как будто вся из тревоги, мне даже таблетки не особо помогают. — она встала, подошла к одной из картин, поправила бирку. Потом — к другой. — Ты ведь перестала ходить к психологу, я говорила, что не нужно завершать сессии. — Элина подошла к Мире и положила ладони ей на плечи. Подруга была чуть выше Эли, но из-за каблуков эта разница сейчас не замечалась. — Я знаю… Мне уже ничего не хочется, Эль. — Мирослава тяжело вздохнула и обняла подругу. — Хочешь, чтобы я осталась помочь? — А ты хочешь? — Нет, но если ты скажешь «да» — останусь. — Элина усмехнулась, едва заметно. — Тогда «да». — Отлично. В следующий раз хотя бы скажи это с чувством удовольствия. Они снова замолчали. Было спокойно. Нелегко — но спокойно, как бывает рядом с теми, кто тоже трясётся, но знает, как спрятать это в слова. Вечером, когда выставка была почти собрана, а свет выдохся, Элина вышла через чёрный вход покурить. Двор за галереей был серым, как сырой цемент, и пах пылью и мокрой штукатуркой. Элина прислонилась к стене, зажгла сигарету. Дым заполнил грудь, но не успокоил. Пальцы дрожали, дождь лил. Левая рука машинально коснулась мочки уха. Боль чуть кольнула. Это был её детектор — как близко тревога. Сегодня — почти под кожей. Элина долго не может уехать, дождь сбивает сигналы, и в голове шумит — не от усталости, а от скопившихся чужих ощущений, которые теперь прилипли к ней, как ворс к чёрной ткани. Она решает зайти в кофейню на первом этаже, подождать такси, потому что в дождь без зонта, забытого в квартире, идти до метро не хотелось. Кофейня на первом этаже галереи — её личный запасной выход. Когда выставки ломают нервы, директор цедит раздражение между словами, а Мирослава в десятый раз рассказывает про свои «слишком наивные» работы — именно туда Элина спускается за спасением в виде кофе и запаха тёплого молока. Там всегда был Кирилл. Молодой, с завитушкой у виска и привычкой подкатывать одновременно ко всем, но делать это с таким шармом, что даже самые колючие клиентки оставляли на чай. Элина не исключение. С той разницей, что вся их игра была давно прописана по ролям. — Мисс Художество собственной персоной, — протянул он, когда она вошла, подпирая подбородок рукой и расправляя плечи, будто только что вышел на подиум. — Прекрати, я уставшая. — отозвалась Элина и устало плюхнулась на барный стул. — Значит, тебе нужно что-то бодрящее. Как насчёт моего фирменного латте с корицей и надеждой на личную жизнь? — Только если ты подашь это в гробовой тишине и с гарантиями, что больше никогда не заговоришь. Он рассмеялся, с видимым удовольствием наливая ей кофе. — Ты ранишь мои чувства. — Ты же знаешь, они у тебя как вспененное молоко — поднимаются и быстро оседают. — А вот и нет. Сегодня я особенно чувствительный. — он подмигнул. — будешь сидеть у окна? — Ага. Смотреть на чужое счастье, как на дорожную аварию. — он поставил чашку перед ней, как трофей. — Одно утешение — ты в этом городе одна такая. — И ты именно это говоришь всем. — И все ведутся. Кроме тебя. — Потому что я взрослая женщина, Кирилл. С налогами и хронической усталостью. — Именно это и делает тебя такой… привлекательной. — Замолчи, пока я не написала на тебя жалобу в книгу отзывов. — Ты и правда не напишешь. Тебе лень. Они оба усмехнулись. Это было их обычное. Тонкое, повторяющееся, ни к чему не обязывающее. Ни она, ни он не воспринимали это всерьёз, но Кириллу было приятно получать отпор, а Элине — приятно чувствовать, что хоть кто-то играет по её правилам. Она взяла чашку, села у окна. Место — её любимое: с видом на улицу, где люди спешили, спотыкались, жили. Сидеть и наблюдать за их эмоциями было привычным, хоть и раздражающим. Она не смотрела на лица — ауры говорили больше. Женщина в пальто, у которой печаль струилась из-под воротника — тонкая, дымчатая, почти прозрачная. Девушка, которая проверяла телефон каждые три секунды, вся была в тревожных рывках, как сеть, которую рвут изнутри. Мужчина с пакетом, шёл размеренно, но по цвету вокруг него было понятно: его день уже сломан. Элина делала глоток за глотком, не торопясь, наслаждаясь тем, как чужие чувства проходят сквозь неё — иногда задерживаясь, но чаще просто проливаясь. И вдруг — увидела пустоту. Не глазами — ощущением. Как будто в её поле зрения образовалась прореха. Место, откуда не шло ничего. У стены, у дальнего столика. Мужчина. Тёмные волосы, простая одежда, пальто на стульчике, книга в руках. Он сидел неподвижно, почти растворённо. И от него не исходило ни цвета, ни формы, ни одной привычной вибрации. Это не было притягательно. Скорее — нарушение привычной картины мира. Он был — но не существовал. Как будто вырезан из фона. Как будто что-то внутри неё отказывалось это переварить. Элина нахмурилась. Скользнула взглядом в его сторону, и в тот же миг Кирилл поставил перед тем парнем чашку с чаем. — Ян, как обычно, — негромко сказал он, и тут же ушёл к кассе. Он даже не посмотрел на Кирилла. Не поблагодарил, не кивнул. Просто взял чашку, поставил рядом и снова уткнулся в страницу. Словно ничего вокруг не касалось его. Словно всё вокруг — не про него. Элина почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от страха. И не от интереса. Скорее, от… возмущения на уровне интуиции, но сразу же откинула эти мысли. Элина замерла, не сразу осознавая, что смотрит слишком долго. Он тоже поднял взгляд — не с интересом, а как смотрят в сторону шума. И снова опустил глаза в книгу. — Эль, ты забыла сахар, — голос Кирилла вернул её в реальность. Она взяла стакан, машинально бросила «спасибо» и вышла на улицу, стараясь не оглядываться. На пути к такси она всё же бросила взгляд в витрину. Мужчина у окна уже собирал вещи. Чёрный шарф чуть склонился на бок, и на одном из концов мелькнул узор — тёмно-серый, почти незаметный. На следующий день в галерее монтаж продвигался медленно. Один из подрядчиков возился с подсветкой, ругаясь сквозь зубы, а Мира, присев на корточки, размечала мелом линию на полу. — Этот стенд всё ещё кривой, — сказала она, не поднимая головы. — Криво — это твой любимый стиль, хоть и пытаешься делать всё чётко.— отозвалась Элина, ставя кофе на подоконник. Мира только усмехнулась и продолжила рисовать линию. Элина обошла зал: в первом коридоре картины уже висели — большие полотна с тёмными мазками, от которых веяло холодом. В проёме дальше — пустые стены, на полу коробки и брезент. В дальнем зале стояли два небольших стенда для графики, ещё не собранные. Она остановилась у одной из картин, прислушиваясь к шуму вокруг. Обычно она быстро подмечала настроение работ, их «эмоцию», но сегодня всё ощущалось размытым. Может, из-за того, что мысли снова возвращались в кофейню. Вечер наступил быстро. Когда последний стенд закрепили, а инструменты сложили в ящики, галерея опустела. Мира ушла первой, пообещав прислать фотографии монтажа. Элина задержалась, проверяя свет и двери. В пустых коридорах было тихо, только гул кондиционера тянулся эхом. На лестнице ей почудилось, что кто-то идёт следом, но, обернувшись, она увидела лишь полосы света от уличных фонарей. На улице город пах сыростью. Фонари обводили мостовую тусклыми кругами, а окна домов отражали свет, как осколки воды. У выхода из галереи Мира уже стояла, закутавшись в шарф, и теребила край перчатки. — Ты же обычно улетаешь домой, как курьер в доставке, — сказала Элина, поворачивая ключ в двери. — Сегодня решила прогуляться, — Мира пожала плечами. — Может, свежий воздух поможет не сойти с ума. — Оптимистично, — Элина усмехнулась. — Ладно, идём. Могу проводить до твоей паранойи. Они вышли на улицу, где лужи отражали фонари как жидкое золото. Элина шла чуть впереди, её шаги были быстрыми и уверенными, но иногда она замедлялась, чтобы Мира не отставала. — Ты сегодня с утра была на взводе, — заметила Мира, поправляя капюшон. — Я всегда на взводе, просто иногда это выглядит как энергия, а иногда как желание кого-то убить, — сказала Элина и чуть повернулась, чтобы поймать её реакцию. Мира закатила глаза. — Вот за это тебя и любят коллеги. — Нет, — Элина ухмыльнулась, — за это они боятся меня. Любят за кофе и то, что я помню их дни рождения. Они свернули на тихую улицу, где витрины уже гасли. — Если честно, я думала, что мы с тобой не сработаемся, — сказала Мира. — Когда мы познакомились, ты показалась мне… слишком громкой. — А я думала, что ты боишься громких людей, — ответила Элина. — Но, кажется, ты просто боишься всех. — Мира фыркнула. — Возможно. Но с тобой я хотя бы смеюсь. Элина улыбнулась. Она любила такие разговоры — лёгкие, с подколками, но с теплом под ними. — Мы же всего год знакомы, а ты уже знаешь про все мои плохие привычки, — сказала Элина. — И всё равно рядом, — пожала плечами Мира. — Это что-то значит. — Это значит, что у тебя странный вкус в людях. Они обе засмеялись, и смех отразился от стекла витрины, где в полутьме было видно их двоих — разные, но как-то странно подходящие друг другу. — Ты знаешь, — сказала Мира, — я ведь в первый день даже не хотела с тобой разговаривать. — Это был вернисаж, — напомнила Элина. — Ты стояла в углу, держала бокал как спасательный круг и делала вид, что рассматриваешь картину. — Я действительно её рассматривала, — возразила Мира. — Просто не хотела, чтобы со мной разговаривали. — Поэтому я и подошла, — усмехнулась Элина. — Ты выглядела так, будто за тобой нужно закрепить охрану, чтобы никто не отвлёк от «созерцания». Они шли мимо старого дома с облупленной лепниной, и Элина вспомнила тот момент — как она тогда держала в руке бокал шампанского и, вместо вежливого «как вам выставка», сразу спросила у Миры: — Почему эта картина тебе не нравится? Мира тогда замерла, удивлённо моргнула и вдруг ответила: — Потому что она врёт. Цвета — это не то, что автор чувствовал, а то, что он хотел, чтобы мы почувствовали. — Вот тогда я и поняла, что ты интересная, — сказала Элина вслух, возвращаясь в настоящее. — А я подумала, что ты наглая, — заметила Мира. — Но… в хорошем смысле. — Наглая в хорошем смысле? Это как? — Когда человек не боится задать вопрос, даже если ответ может его разочаровать. Элина улыбнулась. — Значит, всё началось с честности. — И с шампанского, — добавила Мира. — Не будем забывать важные детали. Они снова засмеялись, и смех растворился в шуме улицы. После того как подруги разошлись, Элина задержалась в воспоминаниях, пока сидела в вагоне. Ей было семь, когда мать впервые назвала её «слишком самостоятельной». В тот день Элина сама заплела косы, надела платье с оборками и отказалась от предложенной каши. Марина Игнатова любила порядок — и в вещах, и в людях, особенно в своей дочери. Но у Элины с самого начала была привычка решать само́й. В их квартире всегда было слишком много мебели и слишком мало воздуха. Мать закрывала окна «чтобы не тянуло», и Элина часто пряталась в кладовке — там пахло старой древесиной и можно было безнаказанно рисовать в тетрадях, которые списали в школе у соседки. Отец ушёл, когда ей было девять. Не скандал, а тихий уход, как из комнаты — дверь открылась и закрылась. После этого Марина стала ещё внимательнее, ещё требовательнее, как будто боялась, что дочь уйдёт так же. Переезд случился, когда Элине было двадцать два. Она тогда уже училась в художественном институте и подрабатывала в книжном. Мать хотела, чтобы она «сняла комнату рядом», но Элина написала заявление в общежитие при университете. — Ты не знаешь, как дорого жить одной, — сказала Марина в тот вечер. — А ты не знаешь, как дорого не жить собой, — ответила Элина. В галерею она попала почти случайно. Пришла на открытие выставки однокурсника, и, пока все обсуждали фуршет, помогала ему развешивать полотна и спорила с куратором о композиции. Куратор оказался самим Александром Алексеевичем, который через неделю предложил ей место помощника. Она согласилась, не спросив про зарплату. Первый год был тяжёлым: монтажи до ночи, конфликтные художники, бесконечная бумажная работа. Через два года на одном из вернисажей она увидела Мирославу — в чёрном платье, с бокалом шампанского и тем самым взглядом, будто картина перед ней только что солгала. С тех пор многое менялось — цвета волос, стиль одежды, даже привычки, но не то чувство, что галерея стала чем-то вроде дома. И ещё — что рядом всегда будет кто-то, кто поймёт, даже если молчит. Элина встряхнула головой и снова посмотрела на Неву. С детства она знала: если смотреть достаточно долго, в темноте обязательно что-то проявится.