Глава 6 часть 2

Гермиона не заметила, как дошла до своей комнаты, захлопнула дверь. Джинни не было, и она осталась одна. Сил не было тоже. Изнутри будто всё зудело. Она плюхнулась на кровать, кинула сумку рядом и лежала, глядя в потолок. В голове, несмотря на кучу мыслей, будто выросла стена. Холод окутывал сердце, а чувств как будто не осталось. Грейнджер не понимала своего состояния и, как всегда, приуменьшала причины — всё казалось ей ерундой. Она чувствовала себя слабой, маленькой девчонкой, и это её раздражало. Гермиона решила, что завтра положит дневник на дно своего сундука с вещами и больше к нему не притронется. Никогда. По-детски? Ей было всё равно. Сейчас это казалось самым удачным вариантом. Немного за полночь вернулась Джинни. Гермиона притворилась, что спит — она не хотела отвечать на вопросы и вообще хоть с кем-либо разговаривать. Но сна не было ни в одном глазу. Минут через тридцать девушка услышала, как Джинни тихо засопела. Вдруг от дневника пошло лёгкое свечение и тонкое жужжание. Ровно минуту Гермиона думала, что оставит всё как есть и даже не будет притрагиваться. Ей совсем не интересно, что там. Не интересно же, ведь, правда? Быстро встав с кровати, Гермиона схватила дневник и решила пойти в ванную, чтобы не мешать подруге спать — та явно видела что-то приятное, раз блаженная улыбка была на её лице даже во сне. На цыпочках Грейнджер вошла в ванную, руки её дрожали. Она встала напротив зеркала, посмотрела на своё отражение: припухшее от слёз лицо, губы, сжатые в тонкую полоску. Оно ей казалось чужим, каким-то ненастоящим. Дневник всё это время светился. Она присела на пол, облокотилась на стену. В груди что-то неприятно шевельнулось. Сделав глубокий вдох, девушка на выдохе раскрыла тетрадь. Руки задрожали ещё сильнее, сердце пропустило несколько ударов. На странице проступили слова.

***

Привет! Ты, наверное, весь день задавалась вопросом, почему я молчал. Почему я, в отличие от всех, не написал и не раскрылся. Я и сам не знаю, с чего начать. У меня, как всегда, всё через жопу. Наверное, я ужасно тебя обидел. Ты имеешь на это право. И всё же, Мерлин, мне нужно, чтобы ты знала: эта неделя была одной из лучших в моей жизни. Каждая наша переписка, каждая твоя строчка будто стучала молотом прямо в моё сердце, и я ловил себя на том, что жду утра только ради того, чтобы открыть этот ебаный дневник и увидеть твои слова. Думаю, ты заметила, как я искал любой повод тебе написать. ЛЮБОЙ. Даже самый тупой, даже самый нелепый. Я бы мог завести разговор о погоде, о том, сколько кружек кофе выпил за ночь, о книге, которую ты сто лет назад перечитала. Лишь бы остаться с тобой хоть на несколько минут. Хоть на каплю. Хоть чуточку ближе. Звучит жалко? Так и есть. Я жалок. Жалкий до омерзения. Блядь, как это вообще получилось? Я сижу тут и не понимаю — стоило ли вообще это писать? Знаешь… мне всю жизнь говорили, что я трус. И я верил. Я прятался за маской, за сарказмом, за фамилией, за отцовскими словами, как за стеной. Я ведь и правда никогда не думал, что кто-то сможет увидеть во мне хоть что-то. Но, сука, я думаю только ты видела меня насквозь. И я боюсь этого больше всего. Во мне столько эмоций, что я не могу ухватиться ни за одну. Но ты когда-то сказала, что их важно проживать и говорить о них. Ну что ж, я говорю. А точнее, пишу, как сопливая девчонка. Я… я не знаю, что чувствую. Точнее знаю, но не могу это собрать во что-то внятное. Я хочу тебя — и ненавижу себя за это. Я хочу говорить с тобой — и задыхаюсь от того, что каждого моего слова будет недостаточно. Я хочу прикоснуться — но стоит только подумать об этом, и я понимаю: я не имею права. И никогда не буду иметь. На чём я остановился? Ах, да. Я трус. Поэтому весь этот чёртов день я молчал. Потому что каждое слово казалось слишком слабым, слишком грязным для тебя. Потому что мне казалось, что если я признаюсь — то я окончательно разрушу всё. Прости меня за все это. Мерлин, хотя наверное, это последнее в списке, за что мне стоит извиняться. Я начну свою исповедь, если ты не против. И если ты вообще это прочитаешь. Предупреждаю: это будет максимально эгоистично. Но я эгоист, я никогда этого не отрицал. И сейчас я думаю… нет, я уверен: все карты поставлены на то, чтобы всё рассказать. И, чёрт возьми, молчать я больше не могу. Ну что ж, Грейнджер. Хочешь знать правду? С первой секунды, как я увидел тебя, когда нам было по одиннадцать, а ты ходила вся такая важная и искала жабу того недоумка. Я сразу обратил на тебя внимание. Твой острый взгляд, который показывал всем, что ты тут самая умная. Задранный подбородок. Боже, я даже, наверное, испугался тебя в тот день. Но ты была такой уверенной, а я — сопляком, которого только оторвали от маминой юбки. Не помню даже, смог ли я что-то тебе ответить или просто пятился, как идиот. Хотел обратить на себя внимание, а вышло то, что вышло. Моё жалкое существование. Да, я был маленьким ублюдком, да и не уверен, что сейчас перестал им быть. Да, я говорил мерзости, чтобы оттолкнуть. Потому что отец… Отец увидел, КАК я о тебе говорил. И отрезал всё. Вбил в меня яд — что ты гр маглорожденная, что ты не достойна даже взгляда. Я хотел угодить ему, но всё равно каждый день искал тебя глазами. Опять не думай: соперничество с Поттером тоже было приоритетом. И если взять всё вместе… Так я оказался в команде по квиддичу. Я тренировался всё лето, чтобы меня взяли, чтобы хоть чего-то стоить. Но тогда ты сказала, что мой отец всё купил. И, честно, я не верю, что ты была неправа. Ведь тогда я сам совершил то, за что не могу простить себя до сих пор. То слово… Оно просто вырвалось. Я разозлился. Но когда я увидел твою реакцию, уже в тот момент понял, что натворил. Когда я остался один, меня накрыло отчаянием и злостью на самого себя — за то, что довёл тебя до слёз. Я ни в коем случае не оправдываю ни один свой поступок. Я всё заслужил. Особенно твой хук на третьем курсе. Потом… Святочный бал. Ты в этом платье. Ты с Крамом. Мерлин, я хотел убить его. Хотел вырвать тебя из его рук, а вместо этого снова прятался за мерзким тоном. Я всегда прятался. Потому что иначе — я бы сгорел от того, как сильно я чувствовал тебя внутри себя. В какой-то момент я просто решил отодвинуть тебя в своей голове всё дальше и дальше. Я знал: мои мысли о тебе опасны — в первую очередь для тебя самой. Я пытался забыть тебя. Клянусь, пытался. Но всё было впустую. Я помнил всё. Как ты сидишь в библиотеке. Как грызёшь это дурацкое перо. Какие книги любишь. Какие строки перечитываешь по несколько раз. Я прочёл их все. Только чтобы понимать тебя хоть на каплю больше. Блядь, я опять ухожу не туда. Мои мысли путаются. Я чувствую себя паршиво, что вообще всё это затеял... В тот роковой год, когда я совершил эти ужасные поступки, я думал, что это точно конец. Я чувствовал себя невероятным дерьмом. Но на кону стояли мои родители, и, наверное, я не мог поступить иначе. После всего этого я не слышал о тебе год. Я не знал, куда себя деть в этой гнетущей атмосфере дома, который уже даже не был моим. Я каждый день думал о том, как ты. Жива ли ты ещё. Но я чувствовал это внутри — что ты точно жива. Ты не можешь умереть. Только не ты. А потом… твой крик в Мэноре режет меня до сих пор. Я стоял. Я просто стоял, а ты лежала в крови. И я ничего не сделал. Я прятался в собственной голове, чтобы не выдать себя, и всё равно проклинаю себя за это каждую ночь. Ты не должна была страдать. И я позволил этому случиться. Я ничтожество. И, если честно, я жив до сих пор только потому, что надеялся — хоть когда-нибудь смогу сказать тебе правду. Я никогда этого себе не прощу. Не знаю, что я мог сделать. Но с того дня не было минуты, чтобы я не ощущал лютую ненависть к себе. Наверное, тогда я понял, что это точно конец. Ты меня никогда не простишь. И да, я бы на твоём месте поступил бы так же. Я не заслуживаю ни твоего даже мимолетного взгляда, ни твоего слова. Но знаешь, что мучает сильнее всего? Что несмотря на всё это дерьмо, несмотря на всё, что я натворил, несмотря на кровь на моих руках — я всё равно тянусь к тебе. Всегда. Я не знаю, как описать то, что лежит в моём сердце о тебе. Но я чувствую эту нить. Она как-то связала тебя со мной. Привязала к моему сердцу. И не отпускала ни на минуту. Когда нам выдали дневники, я сначала не поверил. Потому что где-то внутри я чувствовал, что это ты. Я не верил. Я думал: не могло мне так повезти. Но эта нить внутри буквально натягивалась и сжимала моё сердце каждый раз, когда я прикасался к этой тетради. Когда я подловил тебя на лестнице и увидел твой дневник — тогда я и сложил два и два. Мой выглядел почти идентично. И, наверное, я понял, что это мой шанс. Шанс хоть каплю доказать тебе, что я чего-то стою. Шанс стать кем-то лучше. Шанс хоть сейчас не просрать всё. Шанс быть с тобой, хотя бы на расстоянии страниц. Но я, как всегда, блять, всё испортил.И сейчас вот сижу, выворачиваю себя наизнанку, понимаю, что опять делаю больно. Наверное, мне просто не суждено. Что скажешь? В общем, Грейнджер. Я искренне прошу у тебя прощения. И ничего уж точно от тебя не жду. Как я уже писал выше — я эгоист. И поэтому всё это вылил на тебя вот так. Прости. Я не буду тебе больше мешать. Не буду портить твою жизнь своим жалким присутствием. Просто знай: ты самое прекрасное создание, которое только мог сотворить Мерлин. Ты — солнце, которое освещает всё вокруг себя. Ты светишь, даже когда всё вокруг в тьме. И я был рад почувствовать на себе хоть немного твоих лучей. Наверное, всё было не зря. Продолжай светить, Грейнджер. Для себя, для этого ублюдского мира, который тебя не достоин. Я уверен, что у тебя будет лучшая жизнь. Ты её точно заслуживаешь. Д.Л.М.

***

Дневник с треском выпал из рук девушки. Её ладони просто не смогли его удержать. Казалось, в ней уже не осталось слёз, но они всё-таки текли и текли. Она сжалась в комок, съехала на пол. Грудь сотрясала судорога рыданий, а мокрые капли падали на каменный пол и издавали тихий звук, который всё больше и больше заполнял её пустоту.