***

I. Когда Федька увидел своего приемного отца в первый раз, у него отнялся язык и чуть не случился приступ. Благо, он вовремя вспомнил, что глупо умирать от такого в неполные шестнадцать лет, и передумал. К тому же, сама по себе встреча с "будущим родителем" давила на виски пафосным официозом и мокрыми от фальшивых слез платками… Хотя, зная характер Федьки Басманова, можно было предположить, что слезы воспитателей и дирекции приюта были весьма натуральными. Они все, обалдевшие от счастья, что кто-то решился избавить их от Федькиного присутствия, даже особенно не удивлялись, что из всех возможных вариантов этот “кто-то” выбрал именно взрослого шкета с отвратительной репутацией. Но так или иначе, а нежданному кандидату в отцовство только ленивый не пел в уши о всевозможных достоинствах “мальчика”. Федька таких похвал о себе в жизни не слышал. …А потому, спешно пихал дешевые сиги подальше и зло плевался сквозь зубы. Не то чтобы прям тянуло обрести семью и родителя, но родные пенаты в лице Иоанна Васильевича Грозного надвигались неотвратимо и его, Федькиным, мнением особенно не интересовались. А он сам был достаточно умён, чтобы понять — этот старый хрен своего не упустит. Из-под земли откопает. В новой жизни настигнет. И не лень же искать было! Федька как раз обдумывал это, слоняясь без дела по приютскому парку — скудному-скудному, самое то, чтобы ошиваться в застиранной майке и рассуждать о жизни нелегкой. — Аллюр, алеха, — дохнул ему в лицо перегаром Грязной, поймав в коридоре. — Абшабился че ль? Шо с хлеблом, алеха? Аристокра-ат, ёпта... Та чее? В своей компашке они, подражая авторитетам и стилю жизни близких и дальних родственников, всеми силами старались сойти за блатных, которыми не являлись. Со стороны их поведение выглядело и жутко, и глупо. — Аллюр, ёпта!.. — передразнил его Федька, понижая голос и выдавливая фразы коротким сигналом сквозь зубы. — Аут мне, лять... мн-ц! Забагрить есть? Грязной шмыгнул носом, помолчал, глядя холодно, мертво, по-рыбьи, куда-то мимо федькиного плеча. Мотнул головой. И они тихой сапой ломанулись в кусты. — Че, совсем амба штоль, а? Федька затянулся, помолчал, сглатывая дым, повел бровью. — Бажбан, — холодно процедил он. — Алкаш, лять!.. Глухой что ли? Аквариумный я, лять. Загребли меня, лять. Батька сыскался ещё, лять. Айвать мне пора, слыш? — Базару ноль, — пьяно хмыкнул Грязной и сплюнул через плечо. — Амурик нужен. — Ты эт, Вась, ахуел, — бросил Федька, кривясь. — Баклан, блядь... Какой, нахой, амурик?! Байровать брось. Ты эт скажи, давальщика мне где взять? Кто свиснет, когда мой барин прикатит? М? Грязной с минуту глядел на него, не мигая, как всегда мятый, пропитый, немытый, и не скажешь, что восемнадцать в этом месяце будет. Лет десять ещё на своих плечах Васька волочит. — Бестолковку включи, а! Деру тебе давать нужно, алех... Вот че. Бить понт тебе надо. И тикать. По белому-черному. А там кенты уже словят. По голенищу ударишь, и все алмазно. Федька глубоко затянулся и досадливо сбил со лба тугие кудри. — Бездорожь, — покачал головой он. — Я по белому-черному, а они мне — по батареям. Меня ж там за жосю держат. Ну, и мне агрегат в гудок... Алмазно, ага?! Они помолчали, поминутно затягиваясь и напряженно сбивая пепел с тлеющей сигареты. Вокруг царило весеннее оживление: светило солнце, ветер колыхал молодую листву, запах цветов щекотал ноздри Басманову, смешиваясь с клубами сигаретного дыма. — Житуха, брат... — хрипло пробасил он, сжимая федькино плечо. — Не дрейфь... Про... — Гриша!!! Федька подорвался, машинально туша сигарету. — Елочка зелёная катит, — фыркнул он, раздвигая ветки кустов. — За мной, падла. Мжт фортанет. II. Но Басманову не фортануло. Что называется, не фортануло совсем. А Грозный, свет очей и боль сердца его, заявился четырьмя днями раньше обещанного. Именно по этой причине Федька стоял теперь, отмытый до блеска, высокий, стройный, с целой копной пушистых кудрей вокруг головы, пронзающий злым взглядом глаз-васильков. А перед ним стоял новый, но сквозь века памятный Грозный, царственный и ожесточенно печальный. — Здравствуй, Федя, — величаво сказал царь. — Я теперь буду тебе за отца. Думаю, ты и сам это знаешь... Ну же, подойди, не бойся. Федька склонил голову на бок и вдруг противно осклабился, выбросив вперёд руки и демонстрируя Грозному конструкцию из двух средних пальцев. — Салам, бать, твою налево, — развязно плюнул он. — Че, нашел меня, да, хорошо бадягу развел? Лады, бать, сядем, лакнем, перетрем за нафталин? М, как ты мне по шнифтам давал, и по соплям давал тоже? Может и сейчас так? Чтобы движок вылетел?! Или сразу отжаришь, а?... Обними додика своего, блять, вот он я, вот! Твоя верная блядь, барииин!!.. Это все Федька выдохнул на одной частоте, даже не переводя дыхания. Это был единственный способ закончить начатую мысль — пока все в шоке и заткнуть рот малолетнему сироте-уголовнику попросту не додумались. И замер, кривляясь, как мартышка в цирке. Ему было смешно и радостно наблюдать, как с ненавистных, приторно-лживых рож сползают улыбки. «Елдак вам собачий, а не победа, — зло думал он про себя, сверкая глазами. — Не дамся!!!» Он хорошо понимал одну вещь — уйдет с Грозным — прости-прощай репутация! — пожизненно станет гребнем и подстилкой. Грозный нахмурился и сделал шаг к Федьке, видимо, высокомерно плюнув на весь остальной мир. — И с каких это пор ты криво по фене стрекочешь, а, Федяшенька, золотко? — вкрадчиво спросил он. Федька расправил плечи, насупился. — С девяти, — неохотно ответил он. — как батьку с ансамблем сосулек и апельсинами загребли — он загрузился, кентов отмазывал. А я балдею от житухи не по-детски, ха-ха!!! — А мать твоя? — прищурился Грозный. Федька скривился, отчего на его красивом, испорченном злостью лице заиграли синие тени. — Босявкой подохла, — равнодушно хмыкнул он. — Давно, сам бачишь. Ещё когда меня высрала. Грозный сделал шаг вперёд, и его костлявые пальцы с силой вцепились в мальчишеский подбородок. — А теперь это же, но по-русски, Басманов, — страшным, могильно-ласкающим шепотом прошелестел он. Федька вскинул злые глаза-склянки, мечущие синих чертей, и вдруг испуганно сглотнул, скукожился, сник. Не вынес знакомого, страшного взгляда. — Я не буду это повторять, хорошо? — тихо и достаточно чисто произнес он, вызвав сердечным приступ у всех разом, до этой минуты уверенных, что Басманов и русских слов-то не знает. — Люди смотрят. А там обороты крутые... Да, как мне к теб... к вам обращаться?... И покаянно поглядел Грозному в лицо. — У, рожа, — хмыкнул Грозный и вдруг потрепал его по затылку, сжимая до боли мягкие кудри. — Растаял, гляди-ка. — Я с тобой не поеду, — тихо сказал Федька, после легкой заминки — видимо, непривычно и усиленно фильтровал свой словарный запас. — Ты слышишь? Я не хочу. Грозный хмыкнул, пожал плечами и отвернулся. — А кто тебя спрашивает? — неожиданно зло и почти что безжалостно спросил он. — Я уже все уладил. Минута формальностей, и едем. Федька вздрогнул всем телом и боязливо попятился, оглядываясь по сторонам. Ответом ему были затравленно-каменные маски полнейшего равнодушия. — Ты же меня изнасилуешь, там, за воротами, сразу же, — отчего-то осипшим голосом пролепетал он. — Значит у тебя есть время на моральную подготовку. Федьке показалось, что жизнь промелькнула у него перед глазами. А потом ему в затылок ударила страшная тяжесть, и он со стоном осел на пол, как проигравший раб, побитый пёс, прямо под ноги лучезарно-властному Грозному. III. Федька запахнул на груди чужую рубаху, забрызганную чем-то белесым. Провел рукой по груди и шее, лаская белоснежную кожу — всю сплошь в россыпи кровавых маргаринов-укусов. И весело ухмыльнулся. — И кто я теперь, Вань? Опять царский любовник? Грозный глотнул коньяка и равнодушно кивнул, не глядя на Федьку. — Тебя же посадят, — певуче хмыкнул Басманов, опускаясь рядом и прижимаясь щекой к коленям любовника-опекуна. — И я теперь тебе вроде сына. А ещё мне шестнадцать, ага. Или тебя не колышет? — Не колышет, — криво осклабился Грозный, переводя пылающий, властный взгляд на него. — Любую глотку заткну, понял? — Чего уж неясного, — повел плечами Басманов. Черные кудри сбились в дьявольский смоляный абрис, тускло, красиво блестели в электрическом свете торшера. Голубые глаза усмехались. — Вот и славно, Федяш, — тонко усмехнулся Иоанн Васильевич, зарываясь рукой в шелковистые кудри, и резко дёрнув их на себя. — А теперь, займи свой рот делом и не мешай: я буду думать. — А я? — шкодливо спросил Федька. Грозный поглядел на него долгим, немигающим взглядом. — А ты пока сделай минет. У тебя это неплохо выходит.