Я врач, мне виднее

      Солнце заливает широкую смоленскую улицу, садовую зелень и графский особняк. По посыпанной мелким песком дорожке уверенно и жизнерадостно идёт Жан Иванович К. — уездный врач лет сорока, обрусевший француз с характерными для этого народа обаянием и небрежной чуть кудрявой шевелюрой. У входной двери он поправляет белый пиджак, слегка накреняет к уху летнюю соломенную шляпу и, наконец, стучит.       — Bonjour , — одаривает лучезарной улыбкой горничную Жан Иванович и всем телом подаётся вперёд без тени сомнения в своём праве войти.       — Госпожа графиня не принимает, — смущённо краснеет, но стойко остаётся стоять на пороге пухлая нежная горничная Глафира.       — Quoi? — несколько теряется Жан Иванович и даже почти возмущённо выпрямляется. Разумеется, он помнит, что приёмный день у графини Воронцовой — четверг, а ныне ещё даже не вторник. Но не для семейного же врача, чью роль Жан так удачно совместил с ролью горячего (и весьма счастливого) поклонника графини!       — Графиня не принимает, — встревоженно, печально, но упрямо повторяет Глафира, — ни для кого не сделала исключение.       Жан Иванович тускнеет.       — Графиня занята? — уточняет он. — Быть может, больна? Я её врач и... — пробует самый очевидный козырь Жан Иванович.       — Я знаю, — Глафира краснеет: она знает и не только то, что он врач, — увы, сказала, и вас не принимать, — и мягко, но безапелляционно закрывает дверь прям перед носом Жана Ивановича.       Жан Иванович вздыхает, смотрит по сторонам и, хмурясь, уходит прочь. Он сворачивает за угол в пустой — в отличие от улицы, — переулок. Лишний раз оглянувшись и не обнаружив любопытных глаз, Жан Иванович ныряет под сень огромного плюща, а затем — в заметную только знающим узкую калитку. Ему, как обычно, кажется, что шпингалет ударяет и петли скрипят на весь квартал, он охает, снова смотрит вдоль переулка и, наконец, углубляется в заросшую дальнюю часть сада, где за густой зеленью прячется узкая кованая лестница. Поднявшись по ней на второй этаж, Жан Иванович с сомнением толкает балконную дверь и радостно улыбается: не заперто.       — Salut, — произносит он почти робко, отодвигая несколько слоёв тюля и заглядывая в светлую комнату. — Печально знать, что я отлучён от дома, — говорит, переступая порог и отбрасывая шляпу на розовую кушетку, — тем более — не ведая причин произошедшего, — он с покорным видом складывает руки, украдкой принюхиваясь — к облаку привычных ландышевых духов и легкого марева крахмального белья примешивается что-то знакомое, но слишком нереальное для этой спальни, — и оглядываясь: незастеленная постель, брошенные на креслах и ширме вещи и сама графиня Ольга Воронцова — стоит в неглиже спиной к балкону, лишь чуть повернув голову через плечо.       — Пролез, зараза, — шепчет она себе под нос, забыв, что сама показала ему этот путь две недели назад, и добавляет громко: — Жан Иванович, ваши самонадеянность и наглость, увы, не отменят неприятного вам факта: сегодня я никого не принимаю. Вас в том числе.       — Боюсь, милая Оленька, ты, — он игнорирует её попытку держаться с ним строгого тона и непозволительно «тыкает», — не принимаешь сегодня меня в первую очередь. Я прав? — он чуть вопросительно склоняет голову и облизывает губы.       Ольга резко оборачивается, являя ему непривычно бледное лицо с тонкими чертами в обрамлении растрёпанных светлых волос. Жан Иванович с интересом смотрит, как она неловко прячет что-то за спиной.       — Жан, — говорит Ольга с придыханием, задумывается, секунду бегает глазами по комнате и, наконец, произносит кратко и без экивоков: — Пошёл вон, — и тут же пошатывается и чуть не падает. Жан чудом успевает подскочить и поддержать её.       — Ну и как я пойду вон, если моя самая ценная пациентка вот-вот рухнет на ровном месте? Ну что с тобой, ma cherie? — вопрошает он, хотя, принюхавшись чутким носом, сам уже прекрасно знает ответ и прячет невольно вылезшие клыки.       — Жан, мне повторить? — интересуется она, подняв на него взгляд. Вместо ответа он крепче прижимает её к себе. — Уходи, — просит Ольга, — я не хочу тебя видеть.       — Ты не хочешь видеть любовника, ma cherie, — быстро говорит он, — вернее говоря — полагаешь нашу встречу невозможной. Но врача-то ты не выдворишь?..       Ольга вздыхает. На её лице явно читается мысль: «Как же тебя выгнать?..»       — Мне не нужен врач, — говорит она ровным тоном, — и я прошу тебя оставить меня одну.       Несколько секунд они смотрят друг на друга, после чего Жан разжимает объятия и делает шаг назад. Ольга провожает его взглядом, в котором к облегчению примешивается неуместное сожаление. И неожиданно она ахает и сгибается пополам.       — А говоришь, врач не нужен, — бормочет Жан и бросается поддержать её. — Оля! Оль!       Но Ольга отталкивает его и со стоном сползает на пол возле комода, .       — Уйди, — еле проговаривает она.       — Merde , — тихо ругается Жан, щупает шею, пытаясь понять, что мешает, и выдёргивает полупустой шприц, которым она, отмахиваясь, проткнула ворот его рубашки и галстук. — Никуда я не уйду, petite sotte , сумасшедшая... — и он без церемоний подхватывает её на руки и тащит на кровать, оказавшись на которой, Ольга отворачивается и громко всхлипывает. Жан энергично трёт место укола, продолжая ругаться сквозь зубы. На комоде рядом со шприцем остался пузырёк тёмного стекла, клочки ваты и крохи неаккуратно просыпанного порошка — это их еле уловимый запах и смутил его на входе. — Оля, — он наклоняется к ней, — Оль, милая... — но она лишь пробует отползти от него на середину кровати, чем Жан незамедлительно пользуется и укладывается за её спиной. — Да куда же ты от меня бежишь... — он обнимает и прижимает её к себе. — Оля, — зовёт в самое ухо.       — М? — Ольга снова всхлипывает и неловко возится.       — Вот как ты думаешь, что я не знаю, не понимаю и не видел? — вопрошает он риторически и, пока она думает над ответом, стискивает её ещё крепче и осторожно кладёт руку на её живот. — Совсем плохо?       — Да, — выдыхает она.       — Каждый раз так?       — Да...       — А что делаешь обычно?       — Ничего не помогает обычно. Можешь меня отпустить?       Жан ослабляет хватку, и Ольга, всё ещё под его рукой, переворачивается на живот. Она с тихим писком утыкается лицом в подушку и вцепляется зубами в наволочку.       — Bien, tout est clair, — говорит Жан, — а морфий ты где взяла?       — У тебя, — неожиданно признаётся она и заходится в приступе глухого полусмеха, полурыдания.       — А! — Жан вспоминает, что они делали в его кабинете третьего дня, усмехается и досадливо качает головой. — L’Idiot insouciant!       — Va en enfer, — отвечает Ольга, — или принеси мне ещё, раз этот на тебя растратила.       — Если не будешь делать глупости, принесу, — говорит Жан. Вместо ответа она скукоживается на кровати с громким стоном. — Пять минут! — обещает он и выскакивает в окно.       Он, метнувшись в свой больничный кабинет, возвращается буквально через пять минут и застаёт Ольгу лежащей на спине и корчащейся от боли.       — Я принёс, — громко сообщает Жан, и она резко переворачивается на бок, обняв смятое одеяло. — Mon Dieu, — бормочет он, заметив её судорожное дыхание, нездоровый блеск зелёных глаз и мелкие капли испарины на лбу. — Сейчас-сейчас, потерпи...       Жан находит на столике графин с чистой водой, сходу наливает из него полстакана и вмешивает принесённый серый порошок. Улучив момент, когда Ольга немного расслабилась, он садится подле неё и помогает ей приподняться, опираясь на подушки.       — Что это? — спрашивает она тревожно и слабо.       — Лекарство, замена всем твоим морфиям, — объявляет Жан. — Пей.       Ольга подозрительно косится на него, но всё же послушно пьёт до дна.       — Гадость какая, — выдыхает и суёт Жану обратно стакан.       — Phenazonum, немецкое средство, — рассказывает Жан, — недавно совсем создали. Мне привез знакомый. Можно сказать, ты в числе первых пациентов...       — Я — твоя подопытная лягушка? — хмыкает Ольга. — Оно хотя бы помогает?       — Должно, — убеждённо кивает Жан, отставляет стакан и оглядывается. — Покажи мне, ты обута? — он довольно кивает, когда Ольга демонстрирует ему ногу в тёплом носке. — А где-то у тебя есть шерстяной шарф, платок?       — Там, — она неопределённо кивает на шкаф, и Жан идёт и роется на полках, откуда выуживает большой белый пуховый платок. — Зачем это, — морщится она, но берёт платок и неуклюже оборачивает его вокруг бёдер и живота, — если ты дал мне лекарство?       — Ни один порошок, ma cherie, не работает сам по себе, все средства лечат тебя вместе, — наставительно говорит Жан, но Ольга его не слушает: её снова скручивает приступ боли. Жан поспешно стягивает пиджак и ботинки, снова укладывается за её спиной и обхватывает Ольгу, кладёт тяжёлую тёплую руку на живот, прижимает к себе крепче и тихо шепчет: — всё-всё-всё, недолго осталось, скоро пройдёт, подействует порошочек... Вот-вот станет легче...       — Не станет! — то ли рыдает, то ли взвывает Ольга. — Я умру!       — Конечно, умрёшь, — убеждённо отвечает Жан, — но не сегодня, это я тебе обещаю как врач.       — Я каждый раз умираю, — она пытается свернуться клубком, но ей не дают это сделать его объятия, — умираю-умираю-умираю... Господи, да за что мне это?! — восклицает она и снова жалобно хлюпает и стонет. — Что я сделала?! За какие грехи мне это наказанье?! — она выгибается и упирается затылком в плечо Жана. — Что, что я делаю не так в этой жизни?! Ради... ради чего всё это?! — она замирает — видимо, боль на минуту отпустила, — Всё впустую, — сообщает она бесцветным голосом.       — Что — впустую? — не понимает Жан, лишь только расправляет платок и медленно, круговыми движениями гладит её живот.       — Всё, — повторяет она убеждённо, — впустую. Больше... больше двадцати лет... Представляешь? — она переходит на шёпот. — Больше двадцати лет раз в месяц я корчусь в болях. Все приличные, порядочные женщины — рожают детей, они знают, за что им эти муки, а я — я не знаю! Ради чего? Почему? Зачем? Всё не нужно. Я — пустоцвет, — подводит она итог и всхлипывает. И Жан чувствует, как её тело опять болезненно напрягается в его руках.       — С чего ты взяла, что ты виновата?       — А кто, как не я?! — удивляется Ольга. — Два мужа, и хоть бы раз, хоть что-то во мне шевельнулось... — он кладёт свою руку поверх Жановой, — но ничего... — заканчивает печальным шёпотом, — ничего... Я — пустоцвет.       — Милая моя Оленька, — тихо, с улыбкой говорит он ей в самое ухо, — у тебя первый муж был богатый старик, а второй — удручён десятком болезней и вторым по величине состоянием в Смоленске. И для решения твоей проблемы тебе стоило лишь пару раз в год менять любовников из числа крепких юношей...       — Любовников?.. — Ольга застывает, забыв о боли, и оборачивается, чтобы видеть его лицо.       — Ну да, — беспечно подтверждает Жан. — Не говори только, что пустилась во все тяжкие, лишь дважды овдовев. Оль?.. Оля? Да неужели?.. — он удивлённо смотрит в её заплаканные глаза.       — То есть, через пару месяцев тебя стоит сменить на кого-то помоложе? — прищуривается она.       — Кхм... — Жан непривычно тушуется, — у тебя отличная деловая хватка, но в таких вопросах она мало помогает. Вижу, тебе уже лучше, — он чуть отстраняется, когда она тянется к нему, — тебе нужно поесть.       — Я не хочу, — быстро говорит она и приподнимается над ним.       — Ты час назад выгоняла меня к чертям, — напоминает он, и Ольга краснеет, но не двигается с места. — Я распоряжусь насчёт ужина, — Жан тянет руку к звонку.       — Я сама, — говорит она, — не надо, чтоб тебя видели...       — Оленька, пока ты тут выла от боли, твоя Глаша заглянула не меньше пяти раз, — успокаивает он. — Лежи, я всё сделаю. В конце концов, я твой врач. * * *       Ольга, по-прежнему встрёпанная и ещё бледная, с удовольствием откидывается в кресле и вытягивает ноги, чуть не задев столик с остатками ужина. Охнув, она всё же устраивает ступни на коленях Жана, сидящего напротив. Тот с готовностью гладит колючую шерсть её носков.       — Я очень рада, — говорит Ольга, — что у меня такой замечательный, самый лучший в Смоленске... нет, лучший во всей империи врач. Спасибо.       Жан самодовольно хмыкает.       Их двусмысленное переглядывание прерывает щелчок замка: это горничная Глафира выходит из задрапированной двери, ведущей в ванную комнату. Ольга тут же опускает ноги и расправляет на коленях пеньюар.       — Всё готово, сударыня, — и горничная хочет что-то добавить, но Ольга её прерывает:       — Прекрасно. Поди вон.       Глафира делает равнодушный книксен и исчезает.       Ольга поднимается с кресла, делает шаг и, пошатнувшись, хватается за спинку. Жан подлетает в ту же секунду:       — Может, всё же передумаешь?       — Нет, не передумаю, — она отцепляет от себя его руку, — тошно так, сама себе противна, — морщится, снимает пеньюар, оставшись в одной сорочке.       — Я мог бы... — Жан опускает глаза и облизывает губы, — тебе помочь, тебя поддержать...       — Иди уже, — хохочет Ольга. — Постой лучше за дверью, поговори со мной. Если что — ты рядом.       И она пропадает в ванной комнате, душной от тепла «титана» и душистой — от шеренги масел, мыл и духов. Жан остаётся у полуприкрытой двери, за которой слышен шум воды.       — В ванну не лезь, — беспокойно советует он.       — А она и не набрала ванну, — недовольно отзывается Ольга. — Сделала всё, как ты велел. Дичь какая-то: моя горничная лучше подчиняется моему врачу, чем мне!       Жан улыбается.       — Благоразумное дитя, — замечает он.       — Вернее, дитя, очарованное ветреным доктором.       — Если верить слухам, в моём лице в городе поселился инкуб.       — Нам, жертвам инкуба, судить об этом сложно.       — Вам? — Жан заглядывает в дверь. — Мне сдаётся, ты всё же одна.       Ольга, всё ещё в сорочке, оборачивается на его голос и метко запускает куском мыла ему в лоб. Жан охает, ругается, пропадает за дверью, а она весело хохочет.       — Не только ветреный, а ещё и лукавый, — лениво тянет она, — ну точно бес. Давай, сделай вид, что ты оскорблён в лучших чувствах...       — Я и на деле оскорблён...       — Ой...       — Что?       — Ничего-ничего...       Какое-то время из ванной слышен только шум воды: из крана, из новомодного душа, плеск и шаги мокрых ног по кафелю... Затем всё затихает, кроме тихой струйки воды, льющейся в раковину.       — Оля? Ты слышишь? Оль? — Жан потирает ушибленный лоб, но всё же рискует заглянуть внутрь. И, бормоча «мон дьё» , возводит очи к потолку. А Ольга оборачивается и молча, вопросительно смотрит на него. Жан с мечтательной улыбкой рассматривает её рот в пене зубной пасты.       — Фто? — вопрошает она и взмахивает щёткой, отчего белая капля оседает на лбу Жана.       — Волновался, — он вздрагивает, словно очнувшись. — Стой, что это у тебя?.. — она отстраняется, но он всё же дотягивается и убирает с её щеки пятнышко. — Красное?.. — подносит к носу и с удивлением нюхает.       — Вубная пафта, — поясняет она, — вифнёфая, — отворачивается, сплёвывает в раковину и снова выпрямляется. — Что тебе?       — Ничего, — Жан снова улыбается, наклоняется и целует её в губы, стараясь не прижиматься своей белой рубашкой к её мокрому телу. — Заканчивай, — добавляет сухо, докторским тоном, — кровотечение может усилиться, — он кивает на небольшие капли крови под её ногами, отчего Ольга ойкает, а довольный Жан пропадает в комнате. * * *       За окном громко поют сверчки. На востоке поднимается почти полная луна.       — ... ей-богу, больше б на этом заработал, чем на медицине, — божится Жан, расслабленно сидя в кресле. — Рассказать могу чёрт знает про что. Но таланта нет — двух слов на бумаге не могу связать. Если, конечно, это не рецепт или conclusio de medicorum historia .       — Жан, — перебивает его Ольга, утопающая на кровати в подушках, одеялах и пышном кружеве пеньюара, — а как часто нужно колоть морфий?       — Нужно? — повторяет Жан. — Нужно! Нет, милая Оленька, тебе морфий колоть точно не нужно...       — Как долго действует одна доза морфия? — снова требовательно перебивает она.       Жан озадаченно смотрит на неё, в полумраке вечерней лампы пытаясь разгадать, что прячется за напряжённо сжатыми губами и тревожным взглядом.       — Ты успела его себе вколоть до моего прихода? — уточняет он.       — Нет, — она криво улыбается, — лишь развела и набрала шприц. Ты заявился очень некстати.       — Или кстати, — резонно возражает Жан. — Но ты умница. Я взял бы тебя к себе фельдшером за одно только умение делать растворы.       — Крайне неудачный комплимент. Тем более, что я так и не знаю, как долго...       — А, — Жан понимает, что она не отстанет. — Зависит от концентрации раствора, от организма, от привычки, от характера болей...       — Я не спрашиваю у тебя пересказ учебника, — мягко и чуть обиженно укоряет Ольга, — меня же интересует конкретный случай...       — Скажи мне, — задумчиво говорит Жан, — что тебя ждало бы без морфия и без моей микстуры?       — Невыносимый день, кошмарная ночь и крайне неприятное, тягомотное утро, — перечисляет Ольга. — К обеду завтрашнего дня я бы кое-как смогла подняться. Сейчас, похоже, мне останется лишь ночь и утро, — она печально поджимает губы.       — Уже? — Жан встревоженно и заинтересованно выпрямляется. — Надо же...       — Жан, признайся: я — твоя первая лягушка, да?.. — жалобно спрашивает Ольга.       — Нет, вторая, — честно сознаётся он. — У пациента с ревматизмом феназон действовал подольше... Но, вероятно, у него исчезла причина боли и...       — А больше у тебя нет? — Ольгу мало интересуют его эксперименты.       Жан спешно наливает воды в стакан и разводит второй пакетик порошка. Ольга, не поморщившись, залпом выпивает горькую микстуру и откидывается на подушки. Жан усаживается возле неё на край кровати.       — Я разбужу тебя на рассвете, — говорит он, — надо будет поесть и принять ещё дозу. Но, diable, морфий и правда требовался бы реже... Но в какой концентрации!..       — Какая разница, в какой, если бы помогло, — бесцветно говорит Ольга, глядя в потолок. — Всё равно даже с твоим порошком ещё тянет и голова чумная. А, говорят, от морфия и голова свежее, и настроение повышается...       — А потом резко падает, и ты бежишь за новым шприцем, даже если он тебе и не нужен, — отрезает Жан. — Двигайся, — он толкает её к середине кровати и сам устраивается под боком.       — Не надо, — нервно смеётся Ольга, — не нужно этого больше...       — Нужно-нужно, будем повышать настроение пациенту.       — Жан!       — Ну, заодно и остальные симптомы вылечим...       — Нет!       — Да. Я врач, мне виднее, — он утыкается носом в её шею. — Я ведь лучший врач в Смоленске, ты сама говорила...       Ольга лежит на спине, вперив взгляд в потолок. На её щеках расцветает румянец, пока Жан расправляется с поясом пеньюара и жарким шерстяным платком. Его ладонь осторожно прижимает тонкую ткань сорочки к её животу и начинает медленные круговые движения.       — Я только хочу, — говорит он, — чтобы ты успокоилась. Чтобы не ждала напряжённо нового приступа. Всё будет хорошо. Не фыркай. Я не вру. Всё скоро закончится.       — Когда умру, точно закончится, — флегматично замечает Ольга. — Или даже раньше... И я останусь живым, одиноким, никому не нужным трупом...       — Ну, если тебе так необходимо продолжение рода, то ты могла бы ещё сколько-то лет поэкспериментировать...       — С тобой?..       — Со мной, — помолчав, соглашается Жан.       — Ох...       — Что?       — Ничего.       Жан приподнимает руку. Его нюх не может его обмануть.       — Ну что ты, побежишь в уборную? — мягко усмехается он. — Так поздно уже... Не просидишь ты там сутки напролёт...       — Без тебя эти плюхи не были бы так смертельно стыдны, — говорит Ольга. — Лежала бы и лежала себе, прошло бы — всё выбросила б, смыла...       — Перед врачом не может быть стыдно.       — Ты мне не врач. Хватит уже прикрываться «врачом».       — Врач. Сейчас — я именно врач. А даже если не так, то тем более тебе нечего смущаться или стыдиться.       — Ты как будто из странных миров, из сказки, оттуда, где мыслят совсем иначе, где сама жизнь — устроена иначе...       — Я слишком опытен и стар, чтобы жить тою жизнью, которая устроена кем-то так, что я не могу помочь своей любимой. Что я не могу любить её в болезни и здравии.       — Не кощунствуй.       — Нет большего кощунства, чем твои страдания. Оль.       — А?       — Закрой глаза.       — Зачем?       — Так тебе будет проще. Только говори со мной, хорошо?       — О чём?       — Ты будто не знаешь.       — Нет.       — Знаешь. Расскажешь мне всё. Закрывай глаза.       Жан следит, чтобы она и вправду смежила веки, а затем отодвигает в сторону излишние покрывала. Ольга только сильнее жмурится и послушно даёт ему задрать до талии сорочку, избавить бёдра от белья, согнуть и раздвинуть её ноги.       Жан едва-едва касается губами её колена. Ольга ёрзает, устраивается удобнее. Он набирает в лёгкие побольше воздуха и, склонившись, медленно выдыхает на её кожу, двигаясь вверх по бедру. Ольга вздрагивает и еле удерживается, чтобы не оттолкнуть его. Жан повторяет то же с другой ногой, доходит до конца и, вдохнув запах крови, подавляет короткий рык.       — До утра не закончишь со своей медлительностью, — лениво и насмешливо бормочет она.       — Ну слава богу, а то я думал: совсем расклеилась моя графиня, — и Жан повторяет путь своего дыхания поцелуями.       — Теперь поспешил... Замри, будь добр... Вот тут хорошо... И дальше... И выше... — она судорожно вздыхает.       — А говорила, не знаешь, о чём говорить... — ворчит Жан.       — Не болтай сам. Всегда не к месту болтлив... Д-д-да... Нет, что ты делаешь? Ты неправильно де... Ай! Ты сам просил!       — Но не указывать.       — Я не указываю, я рассказываю... Ох... Нет, слишком... А теперь недостаточно близко... А можешь...       — Что?       — Умф...       — У меня нет таланта читать твои мысли...       — Ну да...       — Так что?..       — Можешь немного... сжать?.. — она произносит еле-еле, ужасно, смертельно смущённая.       — Сжимать нечем. Могу прикусить.       — А-ох... — Ольга резко выдыхает ртом. — Ещё! Да! Что? Что ты ворчишь?!       — Ничего, — чуть отстраняется Жан и очень, очень старается спрятать клыки.       — Тогда снова. Ах-х-х... — она замолкает на минуту, а затем говорит вполне отчётливо: — Ты причмокиваешь, будто лопаешь берлинский крем.       — Что? А-ха-ха, — нервно смеётся Жан.       — Куда?! Продолжай!.. Ох-х... — она снова молчит, но после затянувшейся паузы только издаёт невнятный слабый всхлип.       — А ты будто плачешь, — озабоченно говорит Жан, но его болтливость останавливает Ольгина рука, властно опустившаяся на кудрявый затылок. Впрочем, этого деспотичного порыва хватает ненадолго. Ей гораздо комфортнее обеими руками смять простыни, а затем прижать ладонь тыльной стороной к губам, заглушая низкий стон.       — Всё, — выдыхает она, отталкивая его от себя, — прости...       — Тебе лучше? — вопрошает Жан, мгновенно переметнувшись и нависая над ней лицом к лицу. Ольга, широко распахнув глаза, смотрит на его окровавленные губы. — Лучше?!       Она выдыхает, пробует разобраться со своими ощущениями.       — Да.       Жан вытягивается рядом, прижимается к ней всем телом.       — Не спорь никогда с доктором, — говорит он и касается зубами её плеча.       — Ты врач, тебе виднее, — соглашается она. — Сделаешь это, да? Да? Несмотря на это?..       — Я врач, мне виднее, — и он толкает её в плечо, заставляя перевернуться на бок. Ольга морщится, не сразу понимая, что он делает. — Чёрт... — Через минуту он тяжело утыкается лбом в Ольгину спину. — Сорочку потом надо застирать, — ворчит Жан.       — Сорочку?.. — Ольга чувствует тёплые капли на своей пояснице.       — Прости, испачкал, — он тихо смеётся, а она оборачивается к нему за поцелуем.       — А что у тебя? — Ольга тянется к его губам. — Клыки?..       — У всех людей есть клыки, даже у тебя. Вот смотри, — он заставляет её лечь на спину и открыть рот. — Дай руку. Прижми вот так палец... Чувствуешь?       — Ага.       — И у меня такие же. И у всех. Они и правда есть, хотя можешь в них не верить...       Ольга снова смеётся и ложится так, чтобы Жан мог обнять её со спины. Она засыпает, не озаботившись чистотой и порядком — сладко, тихо, без сновидений. Жан ждёт с четверть часа, чтобы убедиться в крепости её сна, а затем встаёт, оправляет одежду и бесшумно выскальзывает в коридор.       — L'apperetiv est bon, mais je voudrais quelque chose de plus épais, — бормочет он и прищуривается, соображая, где быстрее и ближе сможет найти ужин. Очень кстати слышен лёгкий стук где-то в гостиной. Жан спускается по широкой лестнице. — Доброй ночи, — говорит он Глафире, устроившейся с корзинкой шитья в барских покоях, покуда графине не до неё.       — Бон свар, — коверкает подскочившая ему навстречу Глафира часто слышимую французскую фразу. Жан одобрительно улыбается. — Что-то нужно госпоже графине? Принести, сделать?..       — Утром сходишь приберёшь там всё, — отмахивается Жан. — Ты одна не спишь?       — Да, — она с деланной скромностью опускает глаза.       — Поздно уже. Иди себе, — милостиво разрешает Жан.       Глафира торопливо собирает своё шитьё и поглядывает исподтишка на Жана. Тот же недолго наблюдает её суету и, когда горничная отворачивается, делает шаг и впивается клыками в её шею. Напившись, Жан аккуратно протирает губы платком и проверяет, не запачкал ли рубашку. Он осторожно усаживает жертву в кресло и похлопывает её по щекам. Глафира резко выпрямляется, распахивая глаза.       — Заснула, Глашенька? — насмешливо интересуется он. — Нечего ночевать в гостиной. Госпожа наконец спит, утром приберёшь там всё. Но утром. А у тебя не жар ли? Иди уже, иди...       И осоловевшая Глафира уходит, едва не роняя на ходу свою корзинку.       Жан возвращается в спальню, но по пути вдруг останавливается, нюхает воздух и резко отдёргивает портьеру.       — Оля, — грустно констатирует он: не ошибся, учуяв лёгкое облако цветочного аромата с примесью металлических нот.       Ольга стоит, не двигаясь, и смотрит на него округлившимися глазами.       — У тебя тут, — она тянет руку к его щеке, — кровь...       — Да? — Жан чуть приподнимает брови, достаёт платок и даёт его Ольге. — Можешь сама? Мне не видно.       Она слюнявит уголок платка и стирает кровавое пятнышко.       — Что ты с ней сделал? — спрашивает светским тоном, будто осведомляется о его врачебной практике.       — Я её надкусил, — без тени эмоций поясняет Жан. — Я вампир. И я поужинал твоей горничной.       Ольга вздрагивает и встречается с ним взглядом.       — Она умрёт?       — Нет, лишь походит пару дней с недомоганием. Ты уж её... не ругай, — он улыбается. — Ты почему не спишь? Снова плохо?       — Нет, мне хорошо, — Ольга смотрит на платок в своих руках, смотрит на Жана, — я лишь проснулась, а тебя рядом нет. Я привыкла, что ты рядом. И забеспокоилась, — она засовывает платок в карман его брюк. — Спускаюсь — вижу тебя с ней, и такая злость накатила и обида... — она снова смотрит ему в глаза. — Сама готова была её загрызть. А ты, оказывается, просто вампир. Всего лишь вампир, — и Ольга, пошатнувшись, падает прямиком на руки Жана, который тут же привычно подхватывает её.       — А говоришь — хорошо, — бормочет он.       Ольга обнимает его за шею обеими руками.       — Мне правда хорошо, — говорит она, — только голова кружится. Отнеси меня в спальню.       Она охает: тёмный коридор с отдёрнутой портьерой в один миг сменяется стенами спальни, освещёнными тусклым светом лампы с матовым абажуром.       — Поспи, — тихо шепчет Жан, уложив её на постель, — тебе приснится влюбленный вампир, который пьёт твоих слуг, бегает быстрее лани, никогда не спит и от его укуса ты забываешь обо всём, — он склоняется к Ольгиной шее, намереваясь впиться в её артерию. Но не успевает: чувствует тяжёлый удар по макушке и слышит звон стекла, рассыпающегося по кровати и полу.       — Поспи?! — шипит Ольга и отталкивает Жана. — Да как тут уснёшь, если глаза закрываешь — а твой сердечный друг тут же кидается обхаживать горничных!       — Oh mon Dieu, je n'y pensais même pas! — удивляется Жан и вытаскивает из волос на макушке осколок графина.       — Bien sûr que tu ne pensais pas! — и Ольга запускает в него стаканом.       — Хорошо, хорошо, я не подумал! — торопливо уточняет по-русски Жан, не успевает прикрыться, и стакан врезается в его лоб.       — А потом ещё сочиняет сказки про вампиров! — в Жана летит второй стакан.       — Это не сказки! Это правда! — в этот раз он успевает перехватить «снаряд» и отставляет его на стол.       — Ах, не сказки! То есть... то есть... — застывает Ольга, что-то сообразив.       — Что? — пугается Жан.       — То есть ты просто-напросто зашёл ко мне поужинать?.. Да? — она медленно отступает.       — Я зашёл к тебе, пото...       — Ах, мерзавец! — Жан уворачивается от флакона духов. — Негодяй! — легкая пудреница попадает ему в плечо, и мелкая пудра рассыпается на рубашке. — Проглот! Ему меня на ужин мало, ему горничную подавай!       — Ouais merde, нет! — Жан отряхивает пудру и пропускает прилетевший в голову так и не выброшенный пустой пузырёк тёмного стекла. — Хватит! — он в два шага приближается к Ольге.       — Ай! — уворачиваясь, она хватает первое, что подвернулось под руку и показалось в меру тяжёлым: настольную лампу. Плафон накреняется, обнажая лампочку, которая тут же разбивается о голову Жана и тухнет в фейерверке искр. — Подлец! — Ольга тяжело дышит, стоя с разбитой лампой над неожиданно мягко осевшим на пол Жаном. Комнату заливает полумрак летней ночи. — Жан? Жан! Жан, мразь такая, ты умер, что ли?! — ахает, отбрасывает лампу и падает возле него на колени. — Жан! — несколько раз бьёт его по щекам. — Вампир чёртов, какой же ты вампир, если умер! Жан! — она трясёт его за плечи, но, не добившись результата, бросается к комоду. — Жан, Жан, Жан, вампир, а сам как барышня… — она, наконец, находит нужное: сдвоенный флакон красного стекла, и безошибочно открывает нужную половину. Ольга сначала нюхает сама — проверяет, фыркает, а затем кидается снова к Жану и сует ему под нос нюхательную соль. — Очнись уже, негодяй… Жан, ну слава богу! — едва заметив, как он открыл глаза, Ольга припадает к нему и принимается покрывать его лицо поцелуями. — Враль несчастный, волокита уездный... Не смей умирать больше!       — Больше и не придётся, — он охает, вздыхает, обнимает рыдающую Ольгу, — одного раза достаточно... — Жан касается своих спутанных волос там, куда пришёлся удар лампы, и вытряхивает осколки. Ольга следит за его движением и ахает, трогает сама его голову и в ужасе смотрит на свои пальцы, перепачканные в крови.       — Боже, я тебя убила...       — Какие мелочи, — Жан целует её руку и невольно скалится на свою же кровь. Ольга вздрагивает. — Не переживай ты так, — мягко хмыкает он. — Всё равно уже поздно.       — Что поздно? — не понимает она, отнимая руку.       Жан ворошит волосы и смотрит уже на свои пальцы — точно так же перепачкавшиеся в крови.       — Оленька, ты же пустишь меня в свою ванную? Не хочу пугать прислугу, а ходить по улице с окровавленной головой — moveton.       Ольга завороженно кивает, а потом соображает:       — У меня есть спирт, даже карболка была... Тебя надо перевязать, — она порывается встать, но Жан удерживает её на полу.       — Не нужно, Оль, ну что ты, — тихо смеётся он, — я же вампир, что мне твои графины да вазы...       — Ну, по крайней мере, я тебя оглушила, — резонно замечает она.       Жан поджимает губы.       — И правда. Putain d'électricité, — ворчит он.       — А, так вот, кто тормозит прогресс, — нервно смеётся Ольга, — вампиры боятся тока, а не осинового кола!       — Мне чертовски не повезло влюбиться в женщину не только способную за себя постоять, но ещё и умную.       — Ты сегодня разучился делать комплименты.       Оба замолкают и с минуту сидят, опираясь спинами на банкетку в изножии кровати. Жан продолжает выбирать осколки из волос, невнятно бормоча, а Ольга косится на окно, в котором светит луна.       — А почему ты не обращаешься? — вдруг спрашивает она.       — Во что не обращаюсь? — не понимает Жан.       — Откуда мне знать, во что? Луна, ты вампир. Ты должен обратиться.       Жан, поняв, о чём она, громко хохочет.       — Нет, милая моя Оленька, это оборотни обращаются, а я — вампир, я всего лишь пью кровь.       Ольга кивает с видом полного понимания. Жан, отсмеявшись, о чём-то хмуро думает, улыбается какой-то своей мысли, но затем снова супит брови и отчего-то тянется обнять и прижать к себе Ольгу. Та поднимает на него взгляд.       — Оля, послушай меня, пожалуйста, очень, очень внимательно, — Жан делает паузу, подбирая слова. — Ты должна мне пообещать...       — Обещаю, — перебивает его Ольга.       — Ты даже не знаешь, что должна обещать.       — Я сейчас всё, что угодно, могу тебе пообещать, — улыбается она.       — Оля, — он касается её руки, — я вампир.       — Я поняла, — мягко соглашается она и трогает его щёку, — ты вампир. Ты пьёшь кровь. Тебе нипочём графины и графини, но от электричества ты падаешь в обморок. Ах!       — Что?       — А если в тебя ударит молния, то ты умрёшь?!       Жан закашливается.       — В моей практике не было подобного случая.       — А сколько лет твоей практике?       — Почти сто лет.       — А тебе?..       — Побольше ста, — Жан запинается: он и сам сбился со счёта.       Ольга отстраняется и долго смотрит по сторонам, осознавая сказанное. Жан снова берёт её за руку.       — Оль, давай вернёмся к началу.       — Давай, — с готовностью соглашается она.       — Пообещай мне... — Жан прикладывает палец к её губам, ибо Ольга готова снова его перебить, — пообещай, что всё, что ты сегодня увидела, и всё, что я тебе сейчас расскажу, останется между нами, — он с сомнением смотрит на Ольгу, которая явно ожидала чего-то более серьёзного. — Обещаешь?       — Я же уже обещала, — возражает она, но, видя его серьёзность, кивает: — Да, обещаю.       — Я вампир, — в очередной раз повторяет Жан. — Мне больше ста лет. Я действительно француз, а под Смоленском я воевал. Но одному настырному деду-вампиру потребовался лекарь.       — Зачем вампиру человеческий лекарь? — удивляется Ольга.       — Оля, можешь не перебивать? — раздражается Жан, и она жестами показывает, что более не вымолвит ни слова без его разрешения. — Так вот, я... — он задумчиво смотрит на неё. — Представь себе, что я знал твою прабабку. Да-да, хотя и не близко. Видел её несколько раз. Могу тебе сказать, что ты с ней почти на одно лицо, хотя сколько лет прошло... — он хмыкает, а затем грустит: — Вот чёрт, Оль, а я ведь пропустил собственное столетие...       — Ну, отметишь столетие вампирства, — пожимает она плечами, — тут осталось-то...       — До него ещё дожить...       — Ты вампир, ты доживёшь. Может, и я ещё тебя поздравлю с юбилеем, — она скромно опускает глаза и поправляет складки пеньюара.       Жан улыбается и тут же снова принимает серьёзный вид.       — И да, я пью кровь. Кроме крови, я не ем и не пью ничего.       — Это неправда, — быстро возражает Ольга, — на вечере у Бредихиных ты ел виноград, я видела.       — Что поделать — и у меня есть слабости. За каждую из них приходится платить — я потом до утра страдал от расстройства желудка.       — А, то есть, твои враги — еда и ток.       — Ну, насильно накормить меня сложно, в отличие от удара током.       — А что это за дед-вампир, которому понадобился лекарь? Ты его вылечил? Он жив?       — Не ему, а его партизанам. Дед жив, но не дай бог тебе, Оля, его узнать, — Жан очень старается сделать страшное лицо, но прекрасно понимает, что Ольга скоро обязательно узнает всё-всё и о деде, и обо всём остальном.       — Ты ходишь в церковь и не боишься света, — помолчав, говорит Ольга.       — И чеснока не боюсь, — добавляет Жан. — И осиновый кол подействует на меня так же, как дубовый или красного дерева.       — Все легенды о вампирах — ложь? — разочаровывается она.       — Почти все, — подтверждает Жан.       Ольга снова думает.       — Вас много?       — Нет, небольшая вампирская семейка.       — А почему?       — Что — почему?       — Почему вы не размножаетесь?       Жан сглатывает, поминая их давешний разговор.       — Представь, если все вокруг станут вампирами... — уклончиво отвечает он.       — ... то настанет вампирячий голод, — делает логичный вывод Ольга.       — Всё верно, — он одобрительно кивает.       — Глафиру ты сегодня обратил?       — Я ею отужинал.       — Она разнесёт слухи, сплетни...       — Нет. Она и не вспомнит ничего. Потеряла сознание, глупышка.       Ольга снова думает, хочет что-то спросить, но так и не спрашивает, а затем беспокойно ёрзает.       — Жан.       — Что? — он тоже думает о своём, хмурится и смотрит в окно.       — Ты обещал, — взволнованно напоминает она.       — Что я обещал?! — снова пугается Жан.       — Дать мне к утру ещё этого немецкого средства, — она смотрит на него то ли испуганно, то ли просяще.       — До утра далеко, — морщится Жан.       — Но мне надо сейчас, — жалобно говорит Ольга.       — Чёрт, — Жан встаёт и подхватывает её на руки, — я и забыл, прости, — он укладывает Ольгу на кровать, а сам идёт закрыть балконную дверь, бормоча под нос: — Застынешь ещё, и без того сутками корчишься... Ты куда собралась? — почти накидывается он на неё, когда Ольга спускает ноги с кровати.       — Свечи зажечь. Электричества же нет, только завтра починят...       — Лежи, я сам, — Жан почти насильно заталкивает её обратно в кровать, поправляет подушки и подталкивает одеяло, как ребёнку.       — Хватит носиться со мной как с тяжелобольной! — возмущается Ольга. — Я прекрасно себя чувствую!       Жан останавливается и наклоняет голову на бок.       — Тогда никакого тебе порошка, раз ты хорошо себя чувствуешь.       — Это нечестно, ты обещал! — резко подаётся вперёд Ольга.       — Три часа ночи, а я обещал к утру.       — Три часа утра, и я умру, а ты так и будешь спорить! Упырь!       — Вампир, — отчего-то обижается Жан.       — Вурдалак, — и она отворачивается, кутаясь в одеяло.       Жан топчется на месте, оглядывается.       — Графин разбивать было необязательно, — замечает он и зажигает свечи. — Я принесу воды.       — Как же необязательно, если ты хотел меня укусить, — говорит Ольга в подушку.       — Если бы укусил, всё было бы гораздо проще, — трагично заявляет Жан.       Ольга резко оборачивается.       — Конечно! Как.. как ты там сказал? — она щурится, вспоминая. — «От его укуса ты забываешь обо всём»... Это ведь точь-в-точь так и было бы? И это не Глаша «потеряла сознание, глупышка», а это ты укусил и лишил её памяти? — Ольга вскакивает с постели и подлетает к Жану. — Ну, кусай! — она подставляет ему шею. — Давай, и закончим с этим, как не было ничего!       — Не сработает, — ворчит он.       — Конечно, если питаться горничными, на графиню тебя не хватит, — ехидничает она.       — Mon Dieu, просто прошло время. Из-за твоего графина, из-за лампы и прочего — я потерял время. Сейчас ты забудешь лишь, что просила лекарство.       — И что ты собираешься делать? Загрызёшь меня до смерти? Подсунешь яд вместо своего феназона?       — Мы не убиваем людей.       — О да, вы просто их надкусываете и выбрасываете.       — Alors, ça suffit, — он берёт в одну руку подсвечник, другой хватает Ольгу за руку и тянет к двери.       — Куда мы идём? — спрашивает она, ели поспевая за ним по коридору и вниз по лестнице.       — Идём выполнять обещания, — сообщает Жан, заталкивая её на кухню.       — Какие ещё обещания? — она растерянно оглядывается. — Ты меня кусал, и я забыла, что обещала?       — Можешь проверить свою шею — там нет укуса, — Жан принимается лазить по шкафам. — О, смотри, а тут есть пирожки. Будешь пирожок?       — Нет. Я не хочу есть.       — А придётся. Иначе через пару дней я буду лечить тебя уже от желудочной чахотки. На, ешь, — и он кладёт перед ней найденную снедь: яблоки, пару пирожков и булок, кувшин со сладким морсом. — Не смотри на них, как на вошь. Тебе надо поесть.       Ольга поднимает пирожок и кладёт обратно, брезгливо встряхивая пальцами.       — Не хочу. Гадость.       — Оля, надо... — Жан прислушивается к чему-то. — Минутку, — и он выскальзывает из кухни.       Обратно Жан возвращается, мило болтая с кухаркой, и на входе, ещё не переступив порог, демонстративно отстаёт на шаг и впивается в её шею. Сделав несколько крупных глотков, он откладывает свою жертву, словно мешок картошки, на стул и оборачивается к Ольге.       — Даже вампиры, — говорит Жан поучительным тоном, — нуждаются в регулярном здоровом питании, — и, довольный, смотрит, как Ольга жуёт сладкую плюшку.       — А ты не мог бы, — просит она, — повторить? Зрелище твоей кровавой трапезы разжигает аппетит.       — Нет, иначе она умрёт. Впрочем, она и так скоро умрёт: у неё нездоровое сердце.       — Откуда тебе знать? Она молода, никогда ни на что не жаловалась.       — По крови человека можно сказать очень, очень многое.       — Выходит, все вампиры — врачи? Или все врачи — вампиры?       — Нет, такой дар, как у меня, редок. Иначе бы мы давно вылечили всё человечество.       — Придумали бы панацею, да?..       — Пока что — какие-то её кусочки удались, — Жан деловито разводит в стакане воды порошок. — Пей.       Ольга залпом выпивает лекарство.       — Весьма странные кусочки удались, — замечает она, выдыхая.       Они недолго сидят в тишине, пока Жан не замечает, что Ольга клюёт носом. Он гасит свечи — за окном начинает брезжить рассвет, — без разговоров подхватывает её на руки и относит в спальню. Коротко вздохнув, оставляет её спать, а сам незаметно сбегает в окно. * * *       Жан возвращается днём уже через парадную калитку.       — Госпожа графиня?.. — интересуется он у бледной и хлюпающей Глафиры.       — В саду. Велела пустить вас, как только объявитесь. Ужасно ругалась, что вас нет, — сообщает та заговорщицким полушёпотом.       — Ну иди, иди. Я сам её найду, — он подталкивает горничную прочь и спешит в сад.       Ольга, наряженная в простое утреннее платье цвета чайной розы, идёт к нему навстречу по заросшей садовой дорожке.       — Где был? — вопрошает она с деланным равнодушием, не давая Жану даже поздороваться.       — Ездил в свою больницу, — отчитывается он. — Мне в этот раз повезло: толковый фельдшер, можно на него положиться. Кто-то присылал за мной слугу, но обойдутся. Я ещё не закончил со своим главным пациентом.       Ольга слабо улыбается.       — Пропустил самое интересное, — она берёт его под руку и ведёт вглубь сада.       — Что произошло? — тревожно интересуется он, останавливает её и принимается по-врачебному всматриваться в лицо и глаза. — Тебе снова плохо?       — Нет, только шатает, — говорит Ольга, послушно продемонстрировав своему доктору даже язык. — Нет, я завтракала. И выспалась. Только...       — Только что?..       — Сил нет, голова кружится, ведёт через шаг, — жалуется она полушёпотом. — Как будто... как будто...       — Ты теряешь много крови, — перебивает её Жан сухим докторским тоном. — Ничего удивительного.       — Да это не просто много! — она нервно хмыкает. — Это... это... — растерянно разводит руками, — будто с утра уже ведро из меня вылилось... Я прохожу сто шагов — и... — смотрит ему в глаза и понижает голос, — бежит по ногам, ничем не удержать... Я просто истекаю кровью... Была бы причина — умирают же от потери крови солдаты, да в конце концов, — она усмехается, — кого-то выпивают всякие упыри... Не смотри на меня так.       Жан, увлёкшийся ролью врача, вздрагивает.       — Прости — так ласково, как может, произносит он.       — Я твой самый чудаковатый и никчёмный пациент, да? Ведь так?       — А ещё я дал тебе три дозы феназона, — снова выступает Жан-врач, — они заглушили боль, но не вылечили причину.       — А разве причину можно вылечить? — грустит Ольга.       — Я не занимался этой проблемой.       — Да ты вообще первый в моей жизни врач, который считает это «проблемой», — смеётся она. — а не «само пройдёт». И не поспоришь ведь: проходит само, — она облизывает губы, — только перед этим вымотает тебя до того, что лежишь белой тряпочкой. И нет, я видела, я знаю: никакие роды, никакая беременность не спасут, как говорят все эти бабки, акушерки. Только новые боли, новые трудности — и забываешь, и кажется это всё ерундой... А мне и этого не дано, — Ольга всхлипывает, её и правда ведёт так, что она едва не падает, а Жан в очередной раз подхватывает её на руки. — Отпусти, — просит она, глядя на него вдруг перепуганными глазами, — отпусти, я сама дойду... Мне... срочно, надо...       — Знаешь, что, Оленька, — говорит он, — давай-ка я тебя обследую. Конечно, если ты не предпочтёшь вечное иррациональное страдание попытке разобраться в себе, пусть и весьма экстравагантной, — и он осторожно скалится, напоминая ей о своём даре.       — Ты же делал это уже вчера. Или можешь предложить что-то ещё?       — Вчера я думал о другом.       — Я заметила.       — Сегодня уж потерпи вампира-доктора.       — Куда деваться?       Жан демонстративно заносит её в дом, по пути давая указания прислуге «не беспокоить, подать ужин через два часа». Ольга покорно позволяет уложить себя на свежеприбранную кровать и разоблачить от платья, от вороха белья.       — Всё будет в крови, — замечает она.       — Всё и так будет в крови, — Жан склоняется меж её ног. — Не бойся.       Он непривычно сосредоточен — и правда увлечён уже не Ольгой, а её «проблемой». Он слизывает свежий кровавый след, протянувший почти до колена, и невольно издаёт тихий рык.       — А вампиры едят людей целиком? — интересуется она.       — Нет, нам нужна только кровь.       — Поэтому вы все такие тощие?       — Нет, мы разные. Оль, давай мы сделаем кое-что, что облегчит нашу задачу...       — Что?..       — Иди сюда, — Жан протягивает ей руку и заставляет подняться. — Надеюсь, такой опыт у тебя был, хотя теперь мы будем преследовать иную цель...       — Что ты несёшь? Что ты хочешь?       — Давай же. Мне нужна твоя кровь. Не потёки, не вчерашняя, я хочу твоей свежей крови, — он ложится на постели и тянет к себе Ольгу. — Assieds-toi sur moi, — просит Жан, — sur mon visage... Et détends-toi. Не зажимайся, иначе не выйдет ничего. Нет, я не могу тебя трогать, иначе с очередной чаркой крови ты потом отправишься в уборную или прольёшь её на простыни. А я должен её выпить. Нет, Оль, давай не так, — он придаёт голосу убедительности, — я хочу её выпить... Мне нужно много такой крови — она ведь не чистая...       — Нечистая, — соглашается Ольга, краснеет, её глаза наполняются слезами, — даже из храма гонят в эти дни.       — Суеверия, — Жан ласково оглаживает её бёдра, — забудь о них. У тебя оттуда течёт не только кровь. В ней намешано множество твоих liquores corporis, такое множество, что я перечислять устану, что я там чувствую. Оль.       — Что?       — Встань и пройдись, — его тон непререкаем настолько, что Ольга без споров встаёт и делает два шага. — Нет, ещё, ещё. Не стесняйся, я видел тебя уже и не такой. Ты — услада для моих глаз, пройдись, порадуй доктора.       — Я тебя отвлеку, — мягко улыбается она и снова краснеет.       — Сегодня — нет. Оль, пожалуйста. Сядь и встань. А можем...       — Ой, — она торопливо возвращается к нему и снова забирается на постель. — Пей. Не рычи так. Страшно.       — Ничего не могу с собой поделать, это инстинкт, — говорит он еле внятно и хищно чвакает.       — Ох... — Ольга смотрит вверх, рассеянно бегает глазами по потолку, чуть вздрагивает от необычности ситуации и собственных ощущений. — Для тебя этого хватит пополдничать?       — Для меня это десерт, — довольно урчит Жан.       — Льстец. Распутник. Пошляк. Ай, больно же!       — Больно? — удивляется он. — А вчера об этом сама просила.       — Вчера я думала о другом. Скажи лучше, что у меня там? — Ольга наклоняется, заглядывая в лицо Жана.       — У тебя там... — он скалится и облизывается, отчего у Ольги округляются глаза и она отшатывается, правда, не так резко, как прежде. — У тебя там вполне здоровые uterus, tuba uterina, vagina и прочие органы... Тебе бы поправить питание, не то в следующий раз придёшь ко мне с малокровием… И я, пожалуй, останусь при своём мнении: для решения твоей самой важной проблемы тебе действительно будет полезен молодой крепкий любовник… Я могу попробовать кровь местных женихов и привести к тебе лучшего… Твоё состояние и красота прельстят если не каждого, то многих.       — Это ужасно странный повод для брака по расчёту, — замечает Ольга, и Жан наконец переводит взгляд на её лицо. — Только я не хочу третий раз мучиться, третий раз я пойду замуж только по любви, по большой поздней любви…       — Мы подберём тебе кого помилее, выберешь себе юношу по вкусу… — Жан скалится на неё снизу вверх, и непонятно: он глупо шутит или действительно хочет её сосватать.       — Votre offre est à la fois insultante et flatteuse, — чеканит Ольга.       — Ma offre est raisonnable, — отвечает он.       — Tu es cynique, — и, подумав, она добавляет: — et indifférent. Et cruel.       — Les vampires ne laissent pas de descendance. Je serais cruel si je te privais les simples joies humaines, — серьёзно говорит Жан.       Ольга странно улыбается и снова смотрит в потолок.       — Mais alors je perdrai la joie de te nourrir de desserts, — и Ольга треплет рукой его волосы.       — Ni la vie d'un homme ni celle d'un vampire ne se résume à la nourriture, — тихо смеётся Жан, легко приподнимает Ольгу, укладывает поперёк кровати и сам нависает над ней. — Легко могу тебе это доказать, — и он почти касается окровавленными губами её губ, оставляя ей право отказать.       — Действительно, ведь ты вампир, — она скользит взглядом по его лицу и, ёрзая, укладывается удобнее, — тебе, нечисти, не страшна связь с нечистой.       Кровь с его губ капает на её щёку.       — Удивительный беспорядок в твоей голове: ты и суеверна, и бесстрашна. Нет, Оленька, никому не опасна с тобой связь ни в один из дней. Мне порой кажется, что кто-то из наших предков лишь так напугал мужчин, чтобы они меньше тревожили вас, женщин, в эти неуютные дни.       Ольга подставляет ему шею для поцелуев, а затем ей приходит в голову мысль:       — Вы ne laissez pas de descendance, — говорит она, — но, может, вам для этого нужны особенные условия?       — Какие условия? — не понимает Жан, отвлёкшись от серьёзных тем и потеряв нить разговора.       — Такие. Кровавые, — она настойчиво тянется рукой к поясу его брюк.       — Ты надеешься, что этот опыт удастся, или хочешь рискнуть?       Ольга останавливается, широко распахнув глаза, а затем жадно целует Жана, заставляет его перевернуться на спину и устраивается сверху.       — Мне не важен исход, — тихо говорит она. * * *       Жан нехотя уходит от неё утром четверга. «Приходи вечером. — У тебя будет толпа. — А я упаду в обморок, и ты отправишься меня лечить. — Бестия». * * *       — И куда запропал, морда твоя докторская?       К Жану в больницу грузный и нарочито хромающий старик Кривич наведывается регулярно — пожалуй, день через день. Жан до сих пор не может себе ответить: скучает «дедуля» или следит за ним.       — С пациенткой был занят, — уклончиво отвечает он.       — Ага. Говорят, твоя «пациентка» — чёрная вдова. А у тебя вроде и наследовать нечего. Чего ж твоя графиня нашла-то в тебе, шаромыге?       Жан улыбается себе под нос: дедуле, кажется, даже комары приносят новости.       — Я обаятелен и мил, — говорит он спокойно, — кажется, неплохо знаю языки, — хмыкает, — и, в конце концов, хороший врач. Так что графиню я действительно лечил — все эти дни.       — Ага, — кивает Кривич. Топчется, мнётся, перебирает, рассматривает какие-то пузырьки на столе. — А что, Жанчик, — интересуется, кажется, невинно, — через месяц снова побежишь ейное сиятельство лечить?       Жан подавляет сухой кашель.       — Дедуля! — укоряет он.       — А чего?.. — Кривич настырно заглядывает сбоку. — Дедулю б уважил — и ему б принёс бражки, а?.. Дедуле-то такого и не достать-с — староват-с...       — Дедуль, вот сейчас перебор, — замечает Жан.       — Думаешь?       — Уверен.       Кривич досадливо крякает.       — Ну смотри не влипни, — он усмехается. — Не прошло ста лет, как у нашего шаромыжника вкус отрос! А то всё по фельдшерицам да горничным прыгал! А нонче — цельную графиню отхватил!       — Дедуль, так ты сам меня в приличное общество не пускал! — удивляется Жан.       — Да вот же! А как пустил — так сразу вон какую змею себе завёл!       — Дедуля!       — Потом не жалуйся!!!