Сбой

Глава 2

Сбои случаются не тогда, когда система слабая,

а когда человек слишком сильный.

— Добрый вечер, солдат. Как обстоят дела на окраинах?       Девушка слегка кивнула, выпрямляя спину, будто этот жест мог компенсировать разницу в рангах. — Здравствуйте, офицер, — Элианна ответила ровно, но её взгляд невольно скользнул по дежурной смене.       Дежурный офицер стоял у двери, а за ним вытянулась серо-белая зала штаба: свет здесь был холодный, лампы висели почти вровень с потолком, отбрасывая резкие тени на идеально вымытые стальные полы. В углах, словно сторожа, дежурили другие офицеры: аккуратно выбритые, в строго выглаженных формах, с оружием наготове. На стенах — экраны с картами и потоками данных, на каждом мигал свой ритм, выверенный и бесстрастный. — Как обстоят дела на окраинах? — повторил мужчина, словно проверяя, не отвлеклась ли. — Спокойно. Обстановка стабильна — ответила она, стараясь отразить всю дисциплину и порядок, что требовала Служба регулирования. — Спокойно? — офицер покосился на неё, не меняя выражения лица. — На окраинах редко бывает спокойно. Люди, покинутые системой… они опасны, если их не держать под контролем. — Контроль соблюдён, офицер. Нарушений нет. Все задержаны, импланты проверены, поведение стабильное. — Хорошо, можешь идти — коротко сказал мужчина, выпуская Элианну из здания, — но помни, солдат: спокойствие на окраинах — лишь иллюзия. Один неверный шаг, и даже идеальный порядок рушится.       Она кивнула и, не оборачиваясь, направилась к выходу. После разговора с офицером под кожей Элианны тянуло непривычное напряжение. На поле она была командующей, управляла своим отрядом, а здесь, в строгой тишине штаба, она была лишь подчинённой. Любой неверный шаг мог быть замечен, и это чувство контроля давило сильнее, чем любое поле боя.       Элианна шла домой, но мысли о сбойных людях на окраинах не отпускали её. Она знала, что порядок, который отец и система охраняли с таким рвением, был лишь иллюзией. За строгим фасадом идеальности скрывалась настоящая жизнь — с истинными эмоциями, ошибками и свободой выбора. Девушка знала, но не позволяла себе даже мыслить об этом. Для неё такой мир был чужд, а те, кто жил иначе — «сбойные», не настоящие, дефектные.       Дверь её личного блока закрылась за спиной мягким шипением. Тишина накрыла девушку, и только тогда она позволила себе выдохнуть чуть громче, чем обычно. Сняв жилет, она села на край койки, прислонившись к стене.       И снова вспышка — взгляд. Улыбка. Слово.       Её пальцы вновь сжались в кулак, в этот раз с большей силой. Ногти впились в кожу, оставляя заметные кровавые следы. Элианна Кэр понимала: все, что с ней сейчас происходит — сбой. Но никакая сила воли не могла заставить её вычеркнуть те воспоминания из памяти — они оставались там, как шрам на душе. — Чёрт, Кэр! Как ты могла позволить этому просочиться? Ты офицер, командир, а ведёшь себя, как последняя дура! Каждый раз, когда память подбрасывает тебе этот мусор, ты теряешь контроль. Сколько можно повторять себе не чувствуй, не думай? А ты всё равно прогнулась, позволила эмоциям вырваться наружу. Это ошибка, это слабость… она будет стоить тебе дорого…       Её дыхание стало резким, почти прерывистым. Сердце билось слишком быстро, а в груди сжималась тяжесть, будто кто-то сжимал её ребра стальными тисками. Элианна едва сдерживала себя, чтобы не упасть на колени; весь мир вокруг казался чужим, чужим и опасным, и лишь её собственная рука, сжатая в кулак, оставалась знаком, что она всё ещё держит себя под контролем. — Элианна? — осторожно произнесла женщина, чей голос девушка мгновенно узнала: мать, Лерия Кэр. Она всегда приходила в те дни, когда у Элианны были долгие смены. — Мама… — девушка попыталась выдохнуть ровно, но слова сорвались хриплым шепотом, — ч-что ты тут делаешь?       Лерия медленно вошла в комнату, держа в руках контейнер со свежими ужином. — Я принесла тебе ужин, — сказала она, слегка потряхивая контейнер, пытаясь обратить на него внимание дочери, — ты ведь целый день была на задании. — Да.. точно. Спасибо. — слегка улыбнувшись сказала дочь. — У тебя все нормально? Я нечаянно услышала… — осторожно начала мать, но Элиа перебила её резким тоном. — Я просто устала, все в порядке, — сказала она, стараясь вернуть разговор в привычное русло.       Лерия поставила контейнер на стол и тихо устроилась на кухне, разогревая ужин. Но взгляд её постоянно возвращался к дочери — Элианна всё ещё сидела на краю койки, кулаки сжаты, взгляд потухший. Женщина занимала высокий пост в отделе перепрошивки Службы регулирования — организации, отвечающей за корректировку имплантов у «сбойных» и профилактику дефектов у остальных. Её работа заключалась в том, чтобы отслеживать отклонения в работе нервной системы, выявлять импланты с нарушениями и «перепрошивать» их алгоритмы, пока сбои не привели к необратимым последствиям: агрессии, паническим атакам или полной утрате контроля над эмоциями. — Я слышала твои слова, — наконец тихо сказала она, не отводя глаз. — Это не шутка, Элианна. Иногда даже командиры нуждаются в проверке. Дефектный имплант может разрушить не только их, но и весь отряд. — Я знаю, — выдохнула она. — Просто… я не готова к этой процедуре. Мне легче держать себя в руках и делать вид, что все нормально. — Смотри на это как на предупреждение, — тихо сказала мать. — Не думай, что сильный человек может всё держать внутри. Сбои случаются у всех. Важно вовремя их исправлять, иначе последствия будут катастрофическими… — отвернувшись женщина взялась за сервировку стола. — Не думай, что никто не замечает твоих дефектов. Это не игра. Перепрошивка помогает людям с дефектными имплантами, но если имплант сломан слишком сильно… алгоритм может стереть личность. Всё — воспоминания, привычки, оставшиеся чувства — словно их и не было.       Элианна сжала губы, ощущая, как холод прокатывает по позвоночнику. — То есть… если имплант сломан слишком сильно, никто не гарантирует, что ты останешься собой? — Именно. — женщина кивнула. — Иногда дефект слишком серьёзен, и система решает, что старую личность проще стереть и начать с чистого листа. Люди не возвращаются к прежнему состоянию. Вот почему перепрошивки такие опасные. — И всё это… ради идеального порядка? — тихо спросила дочь. — Ради того, чтобы человечество было управляемым, «идеальным»… — Да, — согласилась мать. — Но есть и другая сторона. Сбои — это шанс. Если человек сохраняет себя, несмотря на имплант, если способен чувствовать больше, чем система разрешает… он остаётся «живым». По-настоящему живым. — Не сбойными? — Элианна прищурилась, не скрывая растерянности. — Для нас, для системы, — тихо сказала мать, — они сбойные. Но сами… сами они называют себя живыми. — ответила мать, жестом приглашая Элианну за стол. — И знаешь, отчасти я даже с ними согласна.       Девушка только начала медленно откидываться на спинку стула, пытаясь переварить услышанное, как вдруг тихий, но резкий звонок телефона разорвал тишину. — Ох… это рабочий звонок, — сказала мать, нахмурившись и поднимая устройство. — Придётся, Кэр, — она взглянула на дочь с тревогой, — срочно нужно вмешаться. Дефектный имплант, пациентка — Мира Восс, отправляется на перепрошивку. Всё должно быть подготовлено немедленно. — Мама… — попыталась сказать Элианна, но женщина уже поднялась, быстро собирая документы и планшет. — Прости, я не могу задерживаться, — тихо добавила она, почти шепотом, но её голос прозвучал твёрдо. — Ты останешься здесь одна. Постарайся… постарайся просто остаться в безопасности и держать мысли и… — мать задержала взгляд на израненных ладонях дочери, — эмоции при себе.       Лерия вышла, оставив Элианну наедине с пустой комнатой, звуками тихого шипения дверей и собственными мыслями. Девушка чувствовала, как всё внутри сжимается: воспоминания о сбоях, разговор о «живых», об имплантах и о порядке — всё накатывало одновременно. Стены блока казались теснее, а холод — резче. Элианна понимала: сейчас нет никого, кто мог бы поддержать, никто, кто разделял бы её внутреннюю борьбу. Лишь она сама, её память и бесконечный вопрос: что значит оставаться «живой» в мире, где чувства — преступление, а порядок ценится выше человека?