Как закаляются мечи

Саньду. Три яда. Три корня зла. Пыль и пепел забивались в ноздри, смешиваясь с соленым вкусом слез и крови на его губах. Цзян Чэн, упавший на колени, сжимал в бессильных пальцах свой меч. Внутри была пустота, ужасающая, всепоглощающая пустота, более ужасающая чем когда-то пустой нижний даньтянь без Золотого Ядра. Саньду. Меч, выкованный для него в день совершеннолетия. Меч, который был продолжением его воли. Наказом будущему себе — *Помни о яде, который несёшь в своих венах. Не поддавайся ему. Сражайся с ним* Но он не справился Однако великие потрясения хозяина — смерть рода, потеря всего, крушение мира — стали тем горнилом, которого недоставало. Не огонь кузницы, а ледяной ад отчаяния и ненависти завершил процесс, начатый годы назад. Саньду лежал и впитывал. Боль. Гнев. Жгучую, бессильную ярость. Три яда, которые он был рожден истреблять, теперь переполняли его, стали его сутью. Заблуждение («Почему он? Почему мы? Чего я не знаю? Почему покинул меня?»), Жадность («Верните мне моё! Мою семью, мой клан, моего брата!"), Злоба («Убить их всех! Сжечь! НЕНАВИЖУ!»). И в тишине, разрывающей сердце Цзян Чэна, в глубине клинка что-то щелкнуло. Прошли недели. Месяцы. Цзян Чэн, с новым — чужим, не своим, странно вибрирующим — ядром внутри, стал силой, с которой стоило считаться. Он был резок, жесток, беспощаден. Он истреблял врагов клана с одержимостью, за которой скрывалась пустота. Саньду в его руке гудел по-новому. Тяжело, зловеще. Он чувствовал это. Чувствовал подлое, воровское эхо в ядре хозяина. Оно было похоже на то, прежнее, родное, но при этом чуждое, пахнущее детством и солнечным светом, смешанным с перцем. Это ядро было его. Того, кого ненавидел хозяин. Того, из-за кого всё это случилось. Саньду впитывал и эту ненависть, делал её своей. А после Вэй Усянь умер. И было все также больно. Что-то в Саньду сломалось — или, наоборот, встало на свои места. В ту ночь, когда Цзян Чэн в одиночестве сидел в своем кабинете в Пристани Лотоса, меч Саньду, прислоненный к стене, залился тусклым светом. Из рукояти пополз дым, густой и тягучий, и принял форму человека. Высокий, худой мужчина с кожей бледной, почти серой, и волосами, черными как ночь, спадающими на плечи. Его глаза были закрыты. Он открыл их. Радужки горели тусклым светом, как разогретый металл. В них не было ничего человеческого — только холодная, сфокусированная ярость. Цзян Чэн замер, сжимая в руке опрокинутый свиток. «Кто ты?» — просипел он, Цзыдянь уже начал светиться на его пальце, принимая форму кнута. Фигура сделала шаг вперед. Движение было неестественно плавным, без лишнего шума, будто лезвие рассекало воздух. — Я — Саньду, — голос звучал как скрежет металла по камню. — Я создан, чтобы истреблять Заблуждение, Жадность и Злобу. Они переполняют тебя. Они переполняют мир. Я стал плотью, чтобы выполнить свое назначение. Цзян Чэн смотрел, не в силах понять. Но связь была ощутимой. Это был его меч. Его дух, его боль, его гнев, воплощенные в плоти. — Где Суйбянь? — спросил Саньду, и в его голосе впервые прозвучала не просто констатация, а нечто иное. Навязчивая идея. —Что? — не понял Цзян Чэн. Его лицо исказилось болью. Какого черта его собственный меч спрашивает о мече... Его мече. —Суйбянь. Мой близнец. Он рожден из той же руды, что и я. Закален в том же огне. Его нет. Он должен быть здесь. Где он? Цзян Чэн почувствовал, как сжимается горло. Суйбянь. Меч Вэй Усяня. Проклятое имя. Проклятый меч. Должно быть, он был уничтожен после смерти его хозяина. — Он уничтожен, — хрипло сказал Цзян Чэн. — Как и его хозяин. Свет в глазах Саньду вспыхнул ярче. —Нет. Он не может быть уничтожен. Мы — одно целое. Я бы узнал. Я бы почувствовал. Я должен его найти. В этом была вся суть Саньду-человека. Он не горевал, не тосковал, не испытывал человеческой печали по «брату». Он констатировал факт: они были частью одного. Одно существует — другое должно быть рядом. Его логика была логикой клинка: если ножны пусты, значит, меч потерян. Его нужно найти. Вернуть на место. И эта навязчивая идея стала отражением навязчивой идеей самого Цзян Чэна. Он искал Вэй Усяня — чтобы крикнуть ему всё, что недокричал, чтобы ударить, чтобы получить ответы. Саньду искал Суйбянь — потому что он должен быть рядом. С тех пор Саньду следовал за Цзян Чэном как мрачная тень. На ночных охотах он был беспощаден, его движения — точны и смертоносны. Он не получал удовольствия от убийства, он просто… устранял помехи. «Заблуждение» в виде сбившегося с пути культа, «Жадность» в виде демона, пожирающего деревни, «Злобу» в виде озверевшего нежитья. Он видел мир через призму этих трех ядов, и его мораль была простой: обнажить клинок и устранить яд. И всегда, всегда, после каждого боя, он задавал один и тот же вопрос, обращаясь к пустоте, к пленным, к самому Цзян Чэну: — Где Суйбянь? Он бродил по рынкам, высматривая сходный узор стали. Прислушивался к слухам о магических клинках. Он мог застыть на месте, уставившись на какой-нибудь простой меч, и простоять так часами, пока Цзян Чэн грубо не одергивал его. Однажды, во время зачистки логова банды мародеров, они наткнулись на склад награбленного. Среди хлама Саньду замер. Он медленно протянул руку и вытащил из-под обломков сломанный, ржавый меч с простой гардой. Это был не Суйбянь. Это была дешевая подделка. Саньду смотрел на него несколько долгих секунд. Потом его пальцы сжались. Раздался сухой, щелкающий звук — клинок раскрошился в его руке, как гнилое дерево. Он отпустил рукоять, и железная пыль медленно осыпалась на пол. — Это не он, — произнес Саньду без тени разочарования, лишь с холодной констатацией факта. — Мы продолжим поиски. Цзян Чэн смотрел на него и видел в этой нечеловеческой одержимости кривое зеркало собственной души. Он искал призрак человека, которого сам же и убил. Саньду искал меч, который, скорее всего, обратился в пыль. Они были связаны — хозяин и меч, разбитые горем и яростью. Один — сжигаемый человеческими страстями, которые не мог выпустить. Другой — лишенный их вовсе, но зацикленный на цели, которой, возможно, уже не существовало. И в тишине ночи, когда Цзян Чэн не мог уснуть, он слышал, как из комнаты рядом доносился монотонный, тихий скрежет. Саньду точил собственный клинок, что был частью его самого, готовясь к дню, когда он найдет свою потерянную половину. Чтобы воссоединиться. Или чтобы сокрушить. Для меча разницы не было. Главное — завершить то, что было начато в кузнице, в день, когда из одной руды родились два клинка, обреченных на вечный поиск друг друга.