Порезы от собственного оружия

      Это была головная боль, сравнимая разве что с мигренью после попойтки с Вэй Усянем в юности. Только в тысячу раз хуже. Цзян Чэн отдал тихие, резкие распоряжения. Вэнь Цин перенесли в глухую, но комфортабельную комнату, приставили к ней самого молчаливого и верного лекаря. Он ненавидел Вэней. Ненавидел всем нутром. Но эта женщина… она была свидетельницей. Ключом. Помогла ему когда-то. И, черт побери, она не заслужила такой участи. Никто не заслуживал. Голову Не Минцзюэ он собственноручно запечатал дюжиной самых мощных талисманов, которые смог наскрести. От нее исходил такой тяжелый, гнетущий флер тьмы и искаженной ци, что у Цзян Чэна дергался глаз. Вопрос «почему?» висел в воздухе, ядовитый и опасный. Разве Цзинь Гуаншань не кричал на всех перекрестках, что Не Минцзюэ пал жертвой собственной глупости и искажения ци? Зачем тогда хранить эту… эту вещь? Он с отвращением перебирал принесенные Саньду свитки и артефакты, раскладывая их по столу. Каждый клочок бумаги, каждая безделушка дышали им. Его почерк. Его безумные схемы. Его голос, казалось, звучал между строк, насмешливый и гениальный. Записи его мертвого брата. Цзян Чэн чувствовал, как подступает тошнота. А посередине стола, меж двух грузных стопок бумаг, лежал Суйбянь. Он выглядел… обыденно. Просто меч. Ничего особенного. Но от него веяло такой глухой, окончательной тишиной, что по коже бежали мурашки. Цзян Чэн, не глядя на Саньду, стоявшего по стойке смирно у стены, пробормотал себе под нос: — Он запечатал себя после его смерти. Замуровал собственный дух внутри. Не хочет никого больше признавать. Это было очевидно для любого, кто хоть немного разбирался в духовных мечах. Саньду медленно моргнул. Его глаза были прикованы к лежащему клинку. — Вытащи его, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. Цзян Чэн замер. Он медленно повернулся, его лицо исказила гримаса ярости и недоверия. — Ты глупый? — прошипел он. — Разве ты не слышал, что я только что сказал? Меч запечатан! Единственный, кто мог его вытащить… это Вэй Усянь! А его… — голос Цзян Чэна сорвался, превратившись в хриплый, надломленный выдох. Он сжал кулаки, ощущая, как по рукавам его одежды пробегают знакомые искры Зидияня. — Его нет. Понимаешь? НЕТ. Саньду оторвал взгляд от Суйбяня и уставился прямо на Цзян Чэна. Его взгляд был тяжелым, неумолимым, как удар кузнечного молота. — Вытащи его, — повторил он с той же невозмутимой настойчивостью. В его тоне не было просьбы. Не было даже ожидания. Была лишь простая, железная констатация факта, который, с его точки зрения, должен был свершиться. Он нашел Суйбянь. Логичным завершением было вынуть клинок из ножен. Все остальное — слова, эмоции, боль — было просто помехой. Шумом. В этом было кое-что ещё. Цзян Чэн хотел закричать. Хотел швырнуть в него свитком, ударить, выгнать вон. Но он видел этот взгляд. Этот абсолютно искренний, лишенный всякого лукавства взгляд орудия, которое не понимает слова «невозможно». И прежде чем он успел опомниться, его рука сама потянулась к Суйбяню. Он коснулся кожи ножен. Они были холодными и гладкими. Он обхватил рукоять. На ней не было ни пылинки. Сердце Цзян Чэна бешено заколотилось. Он ждал ожога. Отторжения. Молчаливого презрения. Он ждал, что меч намертво прикипит к ножнам, как и последние три года. Он рванул. Раздался тихий, шелестящий звук. Гладкий, отполированный клинок без единого усилия вышел из ножен. Цзян Чэн замер, держа в дрожащей руке меч, который светился в свете лампы тусклым серебряным светом. Он был легким. Невероятно легким. И от него исходила… тишина. Не мертвая, а сонная. Ожидающая. Он поднял глаза на Саньду. На его меч. На свое отражение. Саньду смотрел на обнаженный клинок, и в его лиловых глазах плясали отсветы стали. — Он признал тебя, — произнес Саньду, и это не было вопросом. Это был итог. Факт. Тишина в комнате была оглушительной. Только треск свечи на столе нарушал ее, да собственное бешеное сердцебиение Цзян Чэна, грохотавшее у него в ушах. Он смотрел на обнаженный клинок Суйбяня в своей руке. Он лежал там, послушный и безмолвный, как будто никогда и не был запечатан. — Твоя ци изменилась, — раздался ровный, лишенный всякой эмпатии голос Саньду. Цзян Чэн медленно поднял на него взгляд. Меч-человек стоял неподвижно, его глаза были прикованы к Суйбяню, но слова были обращены к хозяину. — Когда твое ядро сожгли и восстановили, — Саньду говорил медленно, обдумывая каждое слово, будто просто констатируя погодные условия. Он не осознавал, что каждое его слово — это нож, медленно и методично вонзаемый в самое сердце Цзян Чэна. — Я узнал тебя, потому что несмотря на это, это был ты. Твоя душа. Ты мой хозяин, несмотря ни на что. Саньду моргнул своими неестественными глазами. Его взгляд наконец оторвался от стали и перешел на лицо Цзян Чэна, искаженное болью и непониманием. — Суйбянь узнал тебя, — сказал Саньду, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее человеческую нежность. Он аккуратно, почти благоговейно протянул руку и прикоснулся подушечками пальцев к лезвию Суйбяня. Его лицо, обычно застывшая маска, исказилось странной, непривычной гримасой, в которой смешались печаль и счастье. Скорбь по потерянным годам и радость воссоединения, понятная только ему, мечу, и его близнецу. — Потому что узнал твою ци. И в голове Цзян Чэна все медленно, с жуткой, неумолимой ясностью, стало сходиться в одну картину. Как паззл, собранный из обрывков памяти, боли и лжи. Вэй Усянь, рассказывающий у костра легенды про неуловимую бессмертную Баошань Саньжэн, которая может творить чудеса… Вэй Усянь, исчезнувший на три месяца после падения Лотосовой Пристани и возвращения с бездной в глазах и новой, пугающей силой… Вэй Усянь, ставший темным заклинателем и переставший носить меч. Говорил, что он ему не нужен. Цзян Чэн думал — из гордыни, из высокомерия… Вэй Усянь, смотрящий на него с такой неизбывной виной и болью, когда Цзян Чэн кричал, что тот предал праведный путь, предал их клятвы… Вэй Усянь, отказавшийся вернуться. Всегда отказывавшийся. Даже когда Цзян Чэн умолял его, угрожал ему… Не «отказавшийся». Просто не мог. Потому что он… Он… Цзян Чэн опустил взгляд на свою ладонь, не сжатую в кулак вокруг рукояти Суйбяня. Ту самую ладонь, что била молниями Цзыдянь, что вела секту, что тренировала новых учеников. Ту самую ладонь, что черпала силу из этого. Из ядра, которое… Которое… «…сожгли и восстановили…» Голова закружилась. Комната поплыла. Он услышал собственный стон, глухой, животный, вырвавшийся из самой глотки. Вэй Усянь. Вэй Усянь,отдавший ему свое ядро. Вэй Усянь, оставшийся без всего, без магии, без меча, без будущего, брошенный в объятия тьмы, потому что иного выхода не было. Вэй Усянь, которого он… которого он… — А-а-а-а-а-А-А-А-А-АРГХ! Цзян Чэн рухнул на колени. Суйбянь с лязгом выпал из его ослабевшей руки на пол. Он схватился за голову, пытаясь раздавить череп, чтобы остановить этот взрыв, эту вселенскую, уничтожающую боль. Он кричал. Кричал так, как не кричал даже в ту ночь, когда нашел тела родителей. Это был вопль осколка души, который вдруг увидел всю картину мозаики и осознал, что он — тот самый, что резал все остальные части, считая их врагами. Он снова был в том дне. Знакомая спина, на которой, как он знал, горели удары Цзыдяня. А Вэни приближаются. И мысль. Мысль. Нет. Я больше не могу ещё кого-то потерять. Я спасу тебя. Он не спас. Как же так? Как же так... Саньду стоял над ним, наблюдая. Его лицо снова стало бесстрастным. Заблуждение было устранено. Истина оказалась ядом, но яд — его стихия. Он был Саньду. Он был создан, чтобы нести это. Он наклонился и поднял с пола Суйбянь, аккуратно вложив его в ножны. Два меча, два близнеца, наконец-то были вместе. А их хозяева… их хозяева так и остались разбитыми осколками одной судьбы.