Часть 1

Эдди, честно говоря, мало понимал, что происходит с Нэнси. Он замечал, что у нее какое-то грустное лицо, но не мог допытаться, что не так. Она писала ему странные сообщения, когда ее накрывала паника перед экзаменами — что-то про то, что она не может уйти с пожарной лестницы, потому что ей страшно. Но по большей части Нэнси казалась нормальной. До тех пор, пока она не позвонила ему и не сказала, что стоит на краю крыши пятиэтажного общежития. Нэнси тогда завалила какой-то экзамен, и Эдди ей отписал, что все будет хорошо. Они же, все-таки, были просто друзьями. Но почему-то в последний момент своей жизни Нэнси вспомнила именно о нем, первокурснике, с которым познакомилась пару месяцев назад, а не о Джонатане, Стиве или Робин, с которыми общалась постоянно. Эдди бежал по лестнице пятиэтажного дома наверх, думая о том, как же, видимо, Нэнси одинока на самом деле. Он бежал и бежал, боясь не успеть, и, наконец, когда он ногой выбил дверь на крышу, то увидел Нэнси на самом краю. Эдди подбежал к ней, схватил за руку и повалил на землю. Нэнси тут же свернулась в позу эмбриона, сотрясаясь в рыданиях. Он долго сидел с ней, не решаясь вызвать скорую и вообще мало понимая, что в таких случаях нужно делать. Он сидел и робко касался ее спины в надежде на то, что ей станет лучше, но Нэнси лучше не становилось. Она только уродливо захлебывалась в слезах и соплях и кричала, что лучше бы он дал ей умереть. На следующий день он прогулял пары и насильно отвёл ее за руку к первому попавшемуся частному психиатру. «Тревожно-депрессивное расстройство», гласил диагноз. Нэнси выписали антидепрессанты, назначили посещать психотерапию, а Эдди отозвали в сторонку и попросили за ней присматривать. Он отнесся к этому с самой большой ответственностью, какую только мог в себе отыскать. Он выдраил ее комнату, пока Нэнси лежала, смотрела в стену и периодически рыдала. Он забрал у нее все ножи, ножницы и бритвы. Он заваривал бичпакеты, потому что совсем не умел готовить, и заставлял ее есть. А потом антидепрессанты подействовали, да так, как Эдди не ожидал. Нэнси не то, чтобы ожила, она стала будто лучшей версией себя. И какой-то не очень контролируемой версией себя. — Я сверхчеловек, Эдди, — говорила она ему так, будто рассказывает потрясающую новость, — я и умная, и красивая. Неужели кому-то так повезет? Она рассказывала ему, как списывает в открытую на экзаменах, потому что такому сверхчеловеку, как она, не положено учиться. Она и так уже умная. Нэнси выглядела такой счастливой, что на нее больно было смотреть. Она постоянно улыбалась. Она сказала ему, что ей все время хочется веселиться. Она звала его выпить в бар, говоря, что все оплатит. Она спрашивала его, может ли он достать ей наркотики. Она рассказывала, как флиртовала с незнакомцами на улицах. А в один день она потащила Эдди куда-то с собой, загадочно улыбаясь и говоря, что ему понравится. Притащила она его не куда иначе, как в секс-шоп. Эдди прежде в таких магазинах не был, а потому немного был в шоке, рассматривая плетки и дилдо. Нэнси же с какой-то невероятной уверенностью выбрала себе дорогущий вибратор, а потом, черт ее возьми, подмигнула ему. В тот день Эдди до дома не дошел. Нэнси сказала, что испытания подобной штуки грех проводить в одиночестве. Эдди признавал, что он слаб, что такая Нэнси ему нравится гораздо больше той Нэнси, которая лежит и хочет убить себя. Может, поэтому он и согласился смотреть на то, как она дрочит, кончает и стонет так, будто никогда так в жизни не кончала. За ту ночь она успела посидеть на его лице, кончить от его члена, попросить растянуть свою задницу и кончить еще и от анального секса, что Эдди вообще не считал возможным для девушек. Он душил ее, он бил ее по заднице, он едва дотрагивался до нее, как она дергалась под ним и ловила очередной оргазм. Он посчитал: она кончила одиннадцать раз за ночь, а потом отрубилась от усталости. Это было что-то невообразимое. Нэнси рассказывала ему, какое наслаждение ей приносит музыка. Она рассказывала ему, как плачет от удовольствия, сидя в горячей ванне. Она рассказывала ему, как один раз ела обычный тостовый хлеб, но этот хлеб был самым вкусным в ее жизни, и непрошенные слезы счастья полились сами. И все, казалось бы, было хорошо. Но в один день он сидел на паре, и она начала ему названивать. Эдди сначала сбрасывал, думая, что невыносимо счастливая Нэнси расскажет ему очередную глупость. Но потом вышел из аудитории и ответил на звонок. Нэнси сказала, что лежит на кампусной дорожке и не может встать от того, как ей плохо. Она сказала, рыдая в трубку, что ела в кафетерии суп, думая, что это самый вкусный суп в мире, и наслаждаясь каждой ложкой, но потом что-то резко изменилось. Она почувствовала боль, будто в ее груди вырезали дыру, вышла из кафе на негнущихся ногах, пошла к своему общежитию и упала. И совсем не могла встать. Эдди, естественно, плюнул на пару и побежал к ней. За эти пару месяцев возни с Нэнси он как-то привык заботиться о ней. Когда он подбежал, вокруг корчившейся в рыданиях Нэнси уже собралась толпа. Он разогнал зевак, поднял ее и на руках отнес в общежитие. Он положил ее на кровать, отошел на пару минут в коридор и позвонил в клинику. Когда он сдавал в больницу Нэнси, зло шепчущую о том, что Эдди — последний мудак и не дает ей убить себя, Эдди позвал к себе врач. Он первым делом извинился. — Понимаете, биполярное расстройство не так просто распознать, когда прежде не было маниакальных эпизодов. — Понимаю, — сказал Эдди, хотя он и ни черта не понимал. Конечно, врач посоветовал ему книги про биполярное расстройство. Эдди с ужасом узнал, что почти половина биполярников совершает попытки суицида. Он узнал, что биполярное расстройство — одна из самых частых причин инвалидности, наряду с астмой. У него разрывалось сердце каждый раз, когда он думал о том, что происходит с Нэнси. Эдди ходил на часовые встречи с ней раз в неделю. С каждым разом из злой и неконтролируемой она все больше превращалась в какого-то овоща. Она монотонно говорила о том, что каждый раз, как она заговаривает о суициде или улыбается, ей ставят уколы в задницу. Она почти не соображала, где находится. Но также она говорила и о том, что ей теперь спокойней, потому что больше не нужно сдавать экзамены. У Эдди, честно говоря, от ужаса вставали дыбом волоски на теле. С одной стороны, он верил врачам и тому, что так нужно. С другой, ему хотелось как можно скорее вытащить Нэнси оттуда. Но, понятное дело, это так просто не делалось. Когда Нэнси вышла из больницы, Эдди встречал ее с цветами и стаканчиком крепкого кофе, по которому она скучала все эти три месяца. Она была такой отстраненной и безэмоциональной, что Эдди стало страшно. — Кажется, вкусно, — сказала она, когда Эдди спросил ее, как кофе. И тогда его сердце сжалось, и он решил, что во что бы то ни стало вернет ей вкус к жизни. Не болезненно счастливый, а такой который вписывается в рамки обыкновенного человека. Он следил за тем, чтобы она пила таблетки. Он почти за руку отводил ее на пары. Он водил ее по кафе и аркадам. Он учил ее играть в ДнД. Он придумывал незатейливые песенки на гитаре и играл ей их. Он, черт возьми, научился готовить что-то помимо бичпакетов, чтобы удивлять ее каждый раз. И Нэнси потихоньку отходила от своего замороженного состояния. Эдди с удовольствием отмечал, что ее эмоции не зашкаливают. Она смеялась, она плакала, она тревожилась, — но все это было в каких-то рамках, будто понизилась амплитуда. И в один день она просто ему сказала: — Я так тебе благодарна, что не могу выразить это словами. И поцеловала. В тот день они занимались самым нежным сексом, что только был в жизни Эдди. Возможно, было неправильно так думать, но Эдди думал, что они оба, пройдя через эти испытания, заслужили хоть немного счастья. Он знал, что это не навсегда. Он знал, что в какой-то момент Нэнси может стать хуже. Он читал и про то, что люди, которые ухаживают за подобными больными, часто сами сваливаются в депрессию, настолько это тяжело. Но пока что все было хорошо. И Эдди мысленно молился, чтобы так было и дальше.