5.1. Фусигуро

Сон Мегуми был беззвучным и монохромным, как старый фильм ужасов. Он снова стоял в той самой комнате с разбитым окном, и пыль медленно кружилась в лунных лучах, словно пепел. Он знал, что будет дальше. Он ждал этого. Ждал с темной, болезненной жаждой искупления, которое никогда не приходило. И тогда она появилась. Не внезапно — она просто всегда там была, просто он не замечал. Та девушка. Её бледное лицо, её широкие, пустые глаза, в которых застыл отблеск того ужаса. Она сидела в углу, обхватив колени, и казалась такой хрупкой, что её вот-вот сдует ветром с того света. Мегуми не мог пошевелиться. Он мог только смотреть. Смотреть и чувствовать, как вина разъедает его изнутри, тяжелая и едкая, как кислота. И тогда она подняла на него взгляд. И в этой пустоте что-то дрогнуло. Она медленно поднялась и поплыла к нему, не касаясь ногами пола. Её бледные пальцы потянулись к его лицу. Он зажмурился, готовый к ледяному прикосновению призрака, к ужасу. Но её пальцы коснулись его щеки с неожиданной, почти живой нежностью. Они были холодными, но не мертвыми. В них была странная, успокаивающая тяжесть. - Ты тоже застрял здесь? — её голос прозвучал как шелест сухих листьев, но в нём не было упрёка. Была усталость. Она прильнула к нему, обвила руками его шею и прижалась щекой к его груди. Он почувствовал лёгкость её тела, тонкий запах пыли и… соли? Слёз? Его собственные руки, будто против его воли, обняли её за тонкую, почти невесомую талию. Он ждал отвращения, леденящего ужаса. Но пришло нечто иное. Это была не страсть. Это было пронзительное, щемящее чувство общности. Словно они были двумя заключёнными в одной камере, приговорёнными к одной и той же участи. Её холод проникал сквозь одежду, но он не обжигал — он замораживал боль, превращая её в нечто острое и почти… сладкое. Горькое наслаждение от разделённой вины. Её губы, холодные и солёные на вкус, коснулись его губ. Это был поцелуй-причастие, поцелуй-прощение, которого он так жаждал и которого так боялся. В нём не было жизни, но в нём не было и смерти. Только тихая, бесконечная печаль. Она отвела его к стене, и они медленно сползли на пол, в лунную полосу. Она устроилась у него на коленях, прижимаясь к нему всем телом, ища в его тепле спасения от собственного вечного холода. Его пальцы впились в её тонкие плечи, и он чувствовал, как под кожей проступают хрупкие кости. Он боялся сломать её. И в то же время ему хотелось держать её крепче, прижать к себе так, чтобы их боль растворилась друг в друге. Она плакала. Беззвучно. Её слёзы, холодные и солёные, катились по его шее, оставляя на коже ледяные дорожки. Он прижимал её к себе, гладил по волосам, и какое-то время это приносило почти что утешение. Это болезненное, странное единение было его наказанием и его наградой одновременно. Он заслужил эту боль. И он заслужил это мимолётное, горькое утешение — чувствовать, что он не один в своём аду. Её образ начал таять. Не исчезать, а таять, как свеча, растворяясь в лунном свете, смешиваясь с пылью. Её последний вздох, холодный и лёгкий, как пух, коснулся его губ. Мегуми Фусигуро проснулся. Он лежал на боку, сжавшись в комок, и его щека была мокрой. Он провёл по ней пальцами — они оказались влажными и солёными. От его слёз? Или её? В комнате пахло пылью. И одиночество, навалившееся на него после её ухода, было в тысячу раз тяжелее и невыносимее, чем до этого. Он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти призрачное ощущение её холодного тела, её солёных губ, этого горького, болезненного утешения. Но осталась лишь пустота и щемящее чувство вины, которое теперь стало ещё острее, потому что он на миг узнал вкус иллюзию покоя.